Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

души в горшок. Закрываем смолой и заклятьем. Но эту надменную душу я тонко решил спрятать в меч. Королевский, подобный огню. Меч с летящим сапфировым волком на острой и злой рукояти. Тот меч сковал сам Сигизмунд. Закалил на огне и крови. Я улучшил сей меч, запечатав в нем душу того короля. Так что в этом мече и ищите. А чтоб отпустить ее – дам вам три вербовых прутика. Стоит стегнуть ими меч и назвать королевское имя, как он и придет…

Так ответил ниваш и, встряхнув свою сеть, вынул три темных прута.

Раду взял их, сказав благодарность. И тотчас ушел вместе с Айшей от тихой, осенней реки.

Осень – рыжая, словно лиса. Беспокойные краткие дни и растущие ночи. В сердцевине ее, в листопадень, сухой и кружащийся месяц, табор скромно пришел в Букурешт. Букурешт почитался столицей. Раду сделал его таковым из случайной Дымбовицы. Надо помнить, что с той, отдаленной поры – серый, волчий, дакийский престол видел пять господарей, а сейчас украшался шестым. И его звали Михней. Сын достойного Влада, он явно взошел на престол при поддержке Богдана – как родич его, упросивший о помощи. Как говорят, эту помощь он щедро купил и сейчас наслаждался плодами.

Но Раду вполне сознавал все причины того восхождения. Если точнее, одну. Ту, искомую, важную. Меч. Синеокий Дакийский Убийца. Джемаль отдарился им Михне, как требовал Влад, ведь известно, что каждый владелец меча может смело выигрывать в битвах. Зубастый, волчиный тот меч стал отрадою Михне. Михня вечно держал его подле себя, даже спал с ним в обнимку, что было весьма презабавно. Впрочем, то создавало известные сложности – меч предстояло забрать.

Этой осенью, манкой, цыганской, Раду знал: между ним и мечом есть одно несомненное имя – Руксандра. Она выросла тихой, как светлая ласточка, в бледных, маленьких, тонких руках ее часто мелькали игла и короткие пяльцы. Ее сны были точно холодное талое облако. Раду как-то случилось задеть такой сон. Сон был ярок, подобно луне, оглушительно ясен. И в нем был Богдан. Пробудившись, Раду понял, что сон этот важен, во сне явный ключ к этой пуганой, робкой Руксан-

дре. И сейчас, извлекая из памяти сон, его марь и луной обнаженное небо, он решил, что же скажет Руксандре, когда повстречает ее.

Так и вышло.

– Я знал твою бабку, – сказал он Руксандре, – ты очень похожа лицом на нее. Только сердце овечье. Она ж была смелой и злой. Я ее уважал.

А Руксандра сказала:

– Ты прав. Я труслива, как заяц, и крайне несчастна. Я даже браниться боюсь, хотя стоило б – ты говоришь без почтенья. Цыган… А я – дочь господаря.

Но Раду вздохнул.

– Я могу научить тебя смелости. Есть один старый цыганский секрет: просто думай, что ты – это вовсе не ты, а, конечно же, кто-то другой. И веди себя так, будто ты – этот кто-то. Попробуй.

И он улыбнулся Руксандре.

Глаза ее тотчас намокли.

– Легко говорить, трудно сделать. В моем же соленом несчастье и то не поможет, – сказала она. – Оттого, что судьба моя черная, вбело ее не отмыть.

И покрылась тоской, точно старым сиротским плащом.

– Если так, то я тот, кто поможет, – ответствовал Раду. – Ведь цыгане – воры, и способны судьбу подменить, если оный владелец судьбы недоволен. Ты же хочешь меняться?

Руксандра кивнула.

– Тогда говори, о какой же судьбе ты мечтаешь. Постараюсь добыть, – обещал тогда Раду. – Ну? Смелее!

Он знал, что услышит.

– Богдан! – прорыдала Руксандра. – Он ко мне безразличен. А я…

И прикрыла ладошкою рот.

– Эх ты, горюшко, – Раду качал головой, – стоит так убиваться… Ведь я же сказал: помогу. Но за некую плату. Согласна?

И он подмигнул.

– Да, – сказала Руксандра. – Что следует делать?

…Стоит знать – этой звонкой, монистовой осенью юный Мирча, достойнейший сын господаря, отмечал именины. По данному случаю был полный пир, осень пахла вином и обжаренным мясом. А цыгане, такожде и шуты, наводняли дворец. Безрассудное время… Но его было крайне немного.

– Ты достанешь мне ключ от отцовских покоев. Я возьму там все то, что назначено мне. И уйду. А взамен ты получишь искомое. – Раду был прям. – Обещаю тебе. Хотя слово цыганское стоит недорого.

То и вышло, в изменчивый, пестрый, пустой листопадень, скорый месяц цыганский. И было до крайности просто.

Ключ был с тонкой бородкой, на нем был шипастый дракон. Важный, царственный ключ сохранялся на шее у Михни, на властной и громкой цепи. Но тяжелые вина баюкали, вот, перетешившись ими, и Михня заснул на пиру. А Руксандра, неслышная, как отражение, мягко сказала:

– Отец! Ты устал. Дай тебя отведу.

И вела его под руку долгим путем… по-цыгански исхитив тот ключ.

Раду ждал ее.

– Вот, – сказала Руксандра, – я содеяла то, что желал ты.

Так ключ оказался у Раду.

Надо знать, что в покоях у Михни его меч сохранялся в почете. Он был прямо над ложем, в блистательной, злобной своей красоте. В ясных ножнах висел, горделивый. С рукояти его остро скалился волк. Раду помнил его. Этот царственный меч из Толедо. Его хищный, летящий оскал…

Меч узнал его.

– Ты… – шепнул меч. – Презренный воришка… Жаль, что я не казнил тебя, будучи честно в руках у хозяина. Жаль, не испробовал крови. Не стану служить тебе.

И замолчал, оскорбленный до дрожи.

Но Раду ответил мечу:

– Мне отнюдь не нужна твоя служба. Мне нужен ты сам… Сигизмунд!

И, достав из-за пазухи прутья, он коснулся меча.

Застонало. Завыло по-волчьи. Черно сделалось в пышных покоях. Будто смрадная тень поднялась к потолку. Будто холодом веяло.

Грузно рассыпался меч. Испаскудился – темною ржой. Мертво рушился наземь. А подле него…

Он был в гордой шипастой короне. С тонким, явным мечом на боку, в красном, диком плаще. Старый мрачный мадьярский властитель. Король Сигизмунд, чудодей.

– Вы явились, – сказал ему Раду. – Счастлив видеть, о ваше величество!

Так, с несомненным почтением, он обратился к тому королю. Острый, точно кинжал, Сигизмунд поглядел на него.

– Ты, – сказал Сигизмунд, – исхитрился спасти меня. Вор, а поди ж ты! – Надменно нахмурился. – Что же желаешь взамен?

Так спросил он, и Раду ответил:

– Я хочу поединка. По давней традиции, если кто не имеет возможности биться с сильнейшим противником, он выставляет иного заместо себя. Вот, я желал верно выставить вас. Вы – достойный боец, а противник мой страшен. Нет сил у меня, чтоб сразить его в рыцарском, должном бою.