Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Так тонко польстил королю.

И точеный король отвечал:

– Ну а кто же противник? Я знаю его? Впрочем, кто бы он ни был, я счастлив сразиться.

И меткие, злые глаза его вспыхнули.

Раду сказал:

– Его имя неявное – Ганс. Он владеет волшебною дудкой, с коей может выманивать крыс. В ней – костлявые, смертные силы. До сих пор ни один не решался с ним сладить. Но вы, без сомнения, сможете.

И склонился.

Король же, играя мечом, так заметил:

– Где будет турнир? Где увижу его, невозможного Ганса, чтоб бросить перчатку ему?

Раду тотчас ответствовал:

– О, сей противник отыщет вас сам! Он, лукавый, все время за правым плечом… а порой и за левым. И увидит вас, стоит лишь вам пожелать.

Так сказал он, и вот – удалились они из дворца.

Пир меж тем продолжался.

То было турнирное поле, оно простиралось под белой луной, сквозь рябое от звезд, почерневшее небо. По правую сторону – темно, как тень, возвышался таинственный конь с золотою уздой. На нем грузно сидел Сигизмунд. В мерзлых латных доспехах, с копьем в твердой, точно подкова, руке. А по левую сторону – из пустоты, из ничто, восставал, искажался, подменный – бледный конь с серебристой уздой. Тонкий, будто иголка, Ганс сидел на вертлявом коне, ухмыляясь в два ряда зубов. В его долгой руке простиралось копье.

– Сигизмунд! – произнес он. – Вот уж не ожидал тебя видеть! Король-чародей…

Остро втягивал воздух.

Луна наплывала из тьмы и скрывалась за мертвыми тучами.

– Ганс, – сказал Сигизмунд, – я имею великую честь поразить тебя этим копьем. После оного больше не сможешь проказничать. Экая скверна – детей уводить. Недостойное рыцаря зло.

Ганс хихикнул. Крысиные зубы его заблестели, как лед.

– Я не рыцарь, о славный король. Я – бродяга и дудочник. Только ради тебя я и принял такую личину. Она вскоре сойдет, и тогда ты узришь меня в истинном, должном обличье. Оно не понравится.

Так говорил он и взял поудобней копье.

Кони тяжко разъехались. Ветер вычесывал гривы. Звенели уздечки во тьме. И вот, точно молнии, споро помчались навстречу: конь бледный и конь вороной. Черно, жадно стучали копыта. Торчала луна, пригвожденная в небе.

И съехались. Ржаво ударили копья. Железное, злое копье короля Сигизмунда царапнуло латный доспех чешуистого, скользкого Ганса.

Ганс смеялся:

– О важный король! Не иначе как ты уже выдохся! Что же рука неверна да копье подвело?

Так, вполне насмехаясь, разъехался он с королем. На щите его рыцарском был явный знак – разжиревшая крыса. В своей мерзости, глухо сидела она на щите, скаля желтые зубы. У ног ее рвано скакала блоха.

Сигизмунд поднял щит. На нем был ослепительный рыжий дракон, родовой его герб, и гудящая, как погремушка, реторта. Из нее шел сиреневый дым.

Вновь помчались навстречу гремучие кони. Запело копье. Ганс держал его цепко изогнутой правой рукой. Вот, подобное молнии, яро ударило в цель. Сигизмунд покачнулся в седле. Запрокинулся навзничь. И грянулся оземь, как дерево, снятое с верных корней.

То случилось. Ночь билась над ним, словно море, соленое, дикое.

С неким трудом он поднялся на ноги. Споро выхватил меч, необхватный двуручник.

– Ганс! – позвал Сигизмунд. – Поединок еще не закончен!

– Я здесь! – со спины его глухо откликнулся Ганс. – Повернись ко мне, добрый король!

Так сказал, по-блошиному юркий, и тотчас отпрыгнул.

Скрестились мечи. Их жестокая древняя песня взывала к луне. В этой мертвой ночи – стук и скрежет железа.

То было.

А Раду стоял в стороне. Ожидал. Что еще оставалось?

И вот запыхался король Сигизмунд. Уставал. Его меткая злая рука размягчилась и враз пропустила удар. Тотчас меч, острый, Гансов, зубастый, крича, ему прянул в лицо. И проткнул правый глаз короля через щели в забрале.

– А-а… – сказал Сигизмунд, опускаясь на землю. – А-а…

Его гордая рыжая кровь истекала. Дыханье металось толчками.

– Нет! – вскричал тогда Раду. – Ты не можешь…

И был в совершенной досаде.

– Да! – ответствовал Ганс. – Нехорош поединщик – ведь известно, что, в оном мече пребывая, он весьма ослабел. Оттого, что случалось мечу умирать – и от зелий, которыми пользовал меч один ярый колдун, такожде от костлявого голода. Должно было поить этот меч кровью, как верно запросит, а Влад, его давний хозяин, единожды в том отказал. Помнишь?

Раду припомнил. То было с полвека назад или, может, чуть раньше. Чуткий меч из Толедо, в коем был заточен Сигизмунд, находился в хозяйском владении брата, и вот – брат решил извести Раду в скором, как смерть, поединке. И извел бы… но только не смог. Передумал. Отвел этот меч. Тем изранив железную гордость его, Сигизмунда.

Тем ослабив его…

Сигизмунд умирал. Сильный, точно медведь, рыжий, злой, полнокровный. Ганс встал рядом с ним. Возрастал, удлинялся. Дополнился острым хвостом и тугими ушами.

– Смерть… – звенел он крысино. – Смерть тебе, С-Сигизмунд…

И сошла с него серая тень. И приблизилась.

Это были искомые блохи. Ведь известно, что к скорой и едкой чуме они прямо имеют причастие. Так, проживая на крысах, эти сущие твари разносят чуму попущением Божьим. Вот, изнывая от голода, хлынули блохи. Точно дикие волны, накрыли собой короля.

Так погиб Сигизмунд, не достойной и рыцарской смертью, но казнью блошиной.

А Ганс видел то и весьма веселился.

Глава VI

Semiminima

На январской седмице, просоленной, белой – табор честно вернулся в Сучаву. Кибитки катились по снегу, следы их устало тянулись на юг. Стоит помнить, что зимняя эта столица была неспокойна. Богдан, полновластный владыка, ввязался в пустую войну – с приснопамятной Польшей. А повод для этой войны был ничтожен – докука сердечного свойства. Богдан был влюблен, но предмет его вздохов, принцесса из Польши, была холодна и к тому ж преязвительна в письмах. И, верно обиженный ею, он решил воевать с гордой польской короной… в бесплодной, такожде и бесчестной войне – так текло его время. По слухам, что вечно меняют пустое на полное, он взялся писать презабавные письма для римского папы, где явно просил его святейшество как-то принудить принцессу на брак. Папа скупо молчал. Это было куда хуже резких ответов.

– Отец, что мне делать? – так явно сказала усталая Войкица, там, на январской, потерянной, белой седмице. – Он совсем обезумел. Писал латинянскому папе, что хочет католиком стать, если папа способствует браку его и принцессы. Причем не в насмешку. За что мне такое?

В роскошных ее волосах зимне