Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Я прислушалась: сердце твое еще билось, как птичка. А рана была – точно рот, приоткрытый, кричащий. Я едва не оглохла от крика. Мои братья внесли тебя в эту кибитку. И оставили мне… Спи.

Раду снова заснул сном, румяным, как яблоко, ветреным, южным, весенним. И опять видел Айшу, и руки ее, что сновали, как птицы, меняя повязки капризной стареющей раны. Раду знал, что надежней цыганской любви – лишь цыганская ложь, говорливая, словно сорока. Но Айша ему не лгала.

…Заведенный порядок: чтоб зваться мужчиной, стоит быть на войне, ощутить ее жар, ее вкус, после – стоит взять женщину, первую, что предложится ему. Этой первой была его Айша. На соленых дорогах войны, в бесконечном походе – он знал, что она ожидает его. Вяжет мягкий платок, и на красных губах ее – острая птичья улыбка. А когда он вернется, с колючим, войной исцарапанным сердцем, – его Айша окажется рядом. Так было. Настолько давно, что он вряд ли запомнил подробности. Разве что мысль, что быть с женщиной слаще, чем быть на войне. Эту истину стоит постичь, как и многие после нее.

А когда он проснулся, не помня, что было во сне (для чего это помнить?), то сразу спросил:

– Чем закончилось? Мы проиграли?

Незрелый, зеленый вопрос. Айша знала ответ, потому что цыгане всё знают, все смерти плывут через табор, как толстые рыбы под зимним сверкающим льдом. И она с сожаленьем ответила:

– Да. Это был твой последний поход. Если ты упустил эту птицу, то новой уже не добыть.

И укрыла его одеялом.

Тогда он озлился. Тот белый, каленый поход состоялся в недоброе время. Созвавший его благодетельный гордый султан, что решил отхлестать своим войском зазнайку-соседа, повел его в зиму. А едкой холодной зимой не воюют напрасно, из семечка малой ошибки растет непомерное древо сплошных поражений. Так вышло. Жестокий султан кинул в жерло зимы всё великое войско. А лисий сосед его, Штефан, молдавский ехидный князек, выжидал, осторожничал. Рваная, злая победа его прозвучала как горн – зимний, ломкий, надорванный. Турки бежали. Холодный, едва не замерзший Дунай принимал их последние крики. Крови было так много, что снег преисполнился ею. Трупы черно застыли в сугробах…

А вскоре явились цыгане. Вороньи привычки их были просты и неловки. Они обирали умерших, цепляя в кибитки весь тощий натруженный хлам. Тяжелея, тащились по полю.

Потом увидали его…

– Глупый, – мягко заметила Айша, – я знаю твои недалекие мысли. Пустое. Остынь. Лучше выпей вот это.

В руках ее тонко дымился медовый отвар.

Его звали Ганс. На весенних зеленых дорогах – холодное имя его называли с опаской даже те, чья почти нарочитая смелость равнялась отчаянию. Даже изгои-цыгане. Их кибитки, спеша, исчезали при звуках его восхитительной дудки. Ганс играл ту мелодию, что вызывала собой острый, режущий ветер в груди, будто грудь продувает насквозь, извлекая ненужное сердце. И вот – пустота, ледяная, подобная зимнему камню.

За этой сплошной пустотой, словно красный огонь, притекала, сердясь, лихорадка, брала от макушки до пят. Угодивший в силки его дудки был крайне несчастен, а чаще всего – просто мертв, и его зарывали в могилу. А Ганс… В красной шляпе и узких своих башмаках он тек дальше, куда дует ветер. И дудка, костлявая, тонкая, пела в бездумных руках его. Эту чудесную дудку Ганс сделал из полых крысиных костей, и порой, говорят, увлеченные музыкой крысы кусали ее, принимая за лакомство. Крысы всегда были подле него и его изумительной дудки.

В один из подтаявших дней, что всегда приключаются легкой, пустой, переменной весною – печальная Айша сказала:

– Он здесь. Этот Ганс. Наш барон его видел. Он играл у пруда на потеху весенним некормленым рыбам, и крысы сидели у ног. Этот Ганс… Наш барон прибежал впереди своей жалкой, поджавшейся тени и, страшно вращая глазами, велел всем собраться и ехать на юг. Потому что Ганс движется к северу, вслед холодам. Снег лежит на полях его легкой раскидистой шляпы.

Так сказала она и едва не расплакалась. Раду услышал, хотя этой быстрой весной он седлал беспокойного злого коня, чтобы остро, как саблей, отсечь от себя этот табор. Табор был так по-женски уютен, что это порой раздражало. Дни стали подобны монетам, похожи один на другой. Отлетали со звоном. Сны случались скупыми и краткими, в них Раду видел каленые долгие горы, и ржавое солнце над ними, и твердую, точно проклятье, страну. Та страна, к несомненному югу от гор, называлась Валахией. Впрочем, за ней было тайное, темное имя. И Раду держал его в памяти: Дакия. Серая, волчья страна. Он оставил там княжеский трон и привычку командовать. Штефан, колючий молдавский князек, в беспримерном упорстве лишил его этой полезной привычки. И трона. Взамен приучая просить… Впрочем, это был тоже нужный, отточенный навык. Раду это признал. Да, и первым, кто дал этот скаредный навык, был, конечно, не Штефан.

А Ганс.

– Испугался, – сказал с равнодушием Раду, – но я понимаю барона. Этот ваш престарелый барон… Его годы осенние, жухлые. Он помнит табор еще молодым, а себя – отражением табора. Кроме ободранной памяти, он ничего не имеет, и Ганс не пугает его. Он боится за табор.

И Айша ответила:

– Да. За наших детей. Ганс уводит их первыми. Дудка его – как огонь. Ты же помнишь… – сказала она, и глаза ее стали несчастными.

…Горе – светлое, будто вода, и всегда, неизменно – имеет вкус соли. Если долго хранить его в сердце, то сердце твое зачерствеет, как хлеб, ставши твердым, нечувственным. И, поняв это, утлым надрезанным утром Раду вынул его из груди – это цепкое, липкое горе, что жалось к нему. И с тех пор не страдал, но запомнил, как там, на бездушном мосту, через тонкую реку, владетельный Ганс предложил ему некую сделку. А Раду ему отказал.

– Трон твой шаток, – сказал ему Ганс, – ты его утеряешь. Штефан…

Шляпа его закачалась.

– Штефан, – Раду кивнул.

Этот северный буйный князек ненавидел его как султанова данника. Явно его презирал. Точно кость, между ними торчала злосчастная Килия – крепость, кою Раду ему подарил, зимним, выцветшим днем, сдав без чести, без боя. А после решил отобрать, понукаемый волей султана. Но не смог. И с тех пор войско Штефана хищно когтило страну. На полях его Дакии гнил урожай. Одряхлевшие крепости зло предавались огню. Штефан был неуемен и мстителен.

– Я сохраню твое царство, – сказал ему Ганс, – но