Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

земли. Стоит помнить, что скорбная эта земля, по несчастью, была расположена в крайней, опасливой близости от жадных яростных турок. Это злое соседство свело их в неловкий союз – те князья, что желали держаться на троне, несли ежегодную дань. Что стало почти что традицией… Если б не Штефан. Разбойничий, дикий князек. Его ставленник, некий Лайота, что занял пустующий трон, посмеялся над Штефаном, верно явившись к султану с привычным поклоном. Но Штефан отнюдь не любил, когда честным поступкам его насмехаются. Вот, в костяную, пропащую осень, в звенящий ноябрь он сходил на Лайоту. И всюду, где ветром прошло его войско (и скрылось в ноябрьский липкий туман), оставались глубокие раны.

Печальная Дакия! Табор в молчании ехал по ней. Изнывая, крутились колеса. Понуро тащились кибитки. И вот, на исходе четвертого, краткого дня – показалось широкое поле. Вороны кружились над ним и простуженно каркали. Черно летали над мертвыми…

– Смотри, – вдруг воскликнула Айша, – воронья невеста!

И Раду увидел ее. Эту острую, будто коса, невозможную урму. А, надо сказать, урмы жадны до плоти, их полые души всегда голодны. И в этот урезанный день, на вороньем озлобленном поле, встретив урму, не до́лжно союзничать с ней, равно как и препятствовать ей насыщаться. Все же Раду позвал ее.

Урма откликнулась. Темные злые глаза ее были – как нож. От нее пахло кровью.

– Мой желудок наполнен, – сказала она, – оттого я не стану прореживать табор. Хотя у цыганок особенно вкусные груди… – Она облизнулась. – Зачем ты позвал? Что желаешь?

– Познать тебя, – Раду смотрел на нее, – твою душу, и то, что потверже души.

Он взял ее за руку. Урма оскалила рот, он был красным, созревшим.

– Я согласна, – ответила урма. – Давай полетаем.

И свистнула так, что трава приклонилась к земле. И, железная, громкая, с неба низринулась птица. Ее звали Чарана. Надо знать, эта птица у урм в подчинении, такожде добывает им пищу, когда урмы слабы. Она может поднять и быка… И вот, эта дикая птица с каленым и острым крылом – показалась пред Раду.

Вместе с урмой – он сел на спину птице, и она унеслась к блеклым выцветшим тучам. И ровно летела сквозь них.

– Это сны, – острозубо заметила урма, – чьи-то сны, обращенные в долгие тучи. Вот этот… – И она указала рукой. – Снится новому князю валашскому. Присмотрись.

Раду тотчас вгляделся. Сон был тяжек, как камень. В нем, серо и страшно – цвели непомерные колья. И высились пленные. Тонкие, будто кузнечики… Каждый из них был нанизан на кол.

– Это Штефан. – И Раду вздохнул. – Узнаю его верную руку… Несчастный Лайота! Должно быть, он спит крайне скверно.

Полет продолжался.

– А этот, – и урма хихикнула, – скинул валашский боярин. Сей дерзостный муж, изнуренный войною со Штефаном, явно решился бежать. То и сделал. Но был казнокрадом, потому прихватил с собой золото. Все, что смог унести.

Сон был желтый и звонкий. В нем по долгой дороге, в грязи – утекали подводы. На них важно тряслись сундуки, колыхались боками. Дорога струилась на север.

– Большое бесчестье, – сказал тогда Раду, – для княжеской власти, когда даже верный слуга точно тать. Тот боярин знаком мне, ведь я его честно возвысил.

И более он не сказал.

Птица двигалась дальше.

– А этот, гнилой, видел княжий дружинник, чья плоть оказалась в моем животе. – Урма сыто прищурилась. – Он был еще жив, когда я надкусила его, как лепешку. И плакал, когда выедала кишки… Его сон мне не нравится.

В этом оброненном сне были потные кони и злое железо. И красная кровь на земле. Крови сделалось много.

– Он трус. – Урма сморщилась. – Очень таких не люблю. А вот ты мне понравился. – Ясно смотрела в глаза. – Если сможешь насытить меня как мужчина – понравишься больше.

Но Раду спешил. И спросил ее:

– Знаешь про Ганса? Про сны, что плетет его полая дудка? Скажи мне о них, и тогда я готов ублажить тебя, как пожелаешь.

И урма разгневалась. Темно взлетел ее голос.

– Ах ты, торгаш! Еще будешь условия ставить! Слезай с моей птицы! – вскричала она.

И столкнула его. И тогда он упал… И очнулся в цыганской кибитке.

Рядом с Айшей.

– Неверные урмы! – сказала она. – Так легко их спугнуть. Не тоскуй – за тобой остается последняя. Будь терпелив.

Так она обещала, и Раду поверил.

Горы острые, будто мечи, табор едет неспешно – в весенних горах все пути ненадежны. Дни робко пускаются в рост. И в одном, бирюзовом, богатом на солнце, Раду встретил холодного полоза. Узкий, как плеть, этот полоз спешил меж камней, извиваясь, таясь. Полоз был золотой. Любопытствуя, Раду пошел вслед за ним. Тонкий полоз привел его к речке. И там, у звенящей воды, по змеиному верному слову – полоз сбросил свою чешую. И предстал обнаженною девой.

Дева хищно пила из ручья. Ее белые руки мелькали, с ладоней стекала вода. Но, вполне утолив свою жажду, она не исчезла, уснув на камнях. В черных диких ее волосах было три золотых волосинки. Там, на маковке.

Раду присел рядом с ней.

– Вот, опять тебя вижу, чудесная урма, – сказал он, касаясь волос ее, – ди́вна твоя красота.

Склонившись, он начал ее целовать, но за делом своим не заметил, как урма проснулась. Глаза ее были подобными лезвию.

– Ах, – сказала она, утомленно вздыхая, – так сладко меня не будили!

И прянула, будто змея, и впилась ему в спину когтями.

И так он познал свою урму, в зеленых весенних горах. Надо знать, что, насытившись, урма становится кроткой, и мягкий, подвижный язык ее может плести разговоры. И вот по-сорочьи болтливая урма сказала ему:

– Ты похож на того, кто имеет вину предо мною. Вы пахнете сродственно.

Так говорила она. И оскалилась.

– Чем же виновен мой брат? – вопросил тогда Раду.

А урма сказала:

– В охотничьем красном лесу, на веселой седмице – он, означенный брат твой, убил кулика. И принес королю, похваляясь. А, должно сказать, этот самый кулик был моей сокровенною птицей. Ручной, он меня забавлял. Стоит мне наказать твоего нерадивого брата. Знаешь как? – продолжала она.

– Расскажи.

И она отвечала:

– Я отрежу кусок своей плоти и кину в тарелку ему. А когда он испробует – вскоре умрет. И тогда я его поцелую, и выгрызу красный язык. Моя плоть прирастет ко мне снова. То для урмы привычно.

И зубы ее были белыми, длинными.

– Продолжай, – попросил ее Раду, – люблю, когда ты говоришь.

И весенняя урма сказала:

– В одном скучном городе