Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

И желто тряхнул волосами.

– Твоих сыновей. Выбирай, – Его рот, лягушачий и долгий, раскрылся, подобно пещере.

Таков он был, этот крысиный король.

– Нет, – сказал ему Раду, – не трогай детей. Я дам золота – столько, что ты захлебнешься.

И он крепко ошибся в железных своих возраженьях. Владетельный Ганс не любил, когда явно препятствуют. До́лжно было молить его, став на колени, но Раду был князь, и привык разговаривать князем.

– Дурак, – прошипел ему Ганс, – для чего твое золото? Я привык брать людьми. Лучше б ты согласился.

И сгинул.

И полая дудка свистела. На свист ее двинулись крысы, их малые тени текли, наполняя Дымбо-вицу…

…бросились в реку и тем отравили ее.

Так случилось в седмицу Большой Лихоманки.

– Помню… – Раду вздохнул. – Сыновей было трое. И все умерли в злую седмицу. Значит, Ганс должен мне трижды. За каждого княжьего сына.

И Айша, в весенней цветущей своей доброте, вдруг сказала:

– Ты хочешь, чтоб он расплатился? Я знаю, что следует делать. И как обуздать его. Только…

Она замолчала, и Раду спросил в нетерпении:

– Как? Не тяни.

И она улыбнулась.

– Я знаю того, кто подскажет, как справиться с Гансом. Но так помогают цыганам. А ты не цыган.

И из глаз ее щедро закапали слезы.

Это урмы. Надо знать, что их черные косы – точно гривы ночных кобылиц. Их проворные руки – как ветер, тот, тянущий с юга, что цепко ведет за собой облака. В долгих гулких горах беспокойные урмы настроили замков из теплого воздуха. Мерно ведут огневые свои хороводы. Враз решившийся стойко сплести непутевую, злую судьбу с драгоценной судьбой восхитительных урм – тотчас будет обманут. Они не имеют души, лишь пустой всеобъемлющий голод. Поэтому вечно охочи до свежего мяса…

Так явно сказала надежная Айша, хотя за изнанкой ответственных слов укрывалась лукавость. Цыгане просты, но слова их имеют премножество смыслов.

– Их можно сманить к себе, будто растерянных птиц, – продолжала она, – говорят, что они неотличны от женщин. Снаружи и даже внутри. – Ее темные брови взлетели. – Они броски в словах и болтают, как мельницы. Если сможешь понравиться им – и тебя перемелют пустой болтовней, впрочем, в ней стоит выделить зрелые зерна. Ты должен внимательно слушать, – учила она, – даже в самых пропащих словах есть ростки превосходного. Урмы крайне мудры, ложка мудрости урмы заменит собою бочонки иных мудрецов.

В это верилось. Утром, подобным бегущей лисице, когда сонное раннее слово вернее ночного, бессонного, Раду сидел у костра. Утомленный костер догорал, черно, пало трещал угасавшими ветками. С юга тянуло дождем.

Стоит знать: хищный табор, подобно точеной стреле, и весну пролетает навылет. И зеленая злая весна не удержит его растревоженных темных коней с озорными кибитками.

– Мы умираем в пути, – так заметила Айша в одну из весенних ночей, – и рождаемся тоже. Дорогой стареем… Но так даже лучше – нет времени думать пустое. Мы вечно полны.

– Как встретить ее, эту урму, с пожившим, обугленным сердцем? – спросил тогда Раду. – Где стоит искать, чтоб задать свой прямой, точно палка, вопрос: про треклятого Ганса? Она ходит в табор? Как я распознаю ее?

Айша остро прищурилась:

– Тише. Твое нетерпение бурлит, ты сейчас перебудишь собою весь табор. Не нужно искать. Они здесь. Они рядом. За правым плечом… Но покажутся только цыгану.

– А я?

– Ты еще не цыган.

…Должно знать, что седмицу назад, этой честной весной, он решился. Буйной спелою ночью спустился к реке с настороженной саблей. Дождался – взъерошенной красной зари. И швырнул саблю в реку. Пустой, облегченный – вернулся обратно, к всегда ожидающей Айше. Она не спала. Ее чуткие руки обняли его, в полутемной счастливой кибитке. Она ничего не спросила. Лишь птичье смотрела в глаза. Раду знал – это многого стоит…

– Обожди. Ты пошел самым кратким путем, но дороги цыганские долги, – так, смеясь, говорила она, его Айша.

…Шумя, наступала весна.

Глава II

Longa

В мадьярских нетоптаных землях и лето иное – подобное пению ласточек. Бело встают над полями туманы, от ранней воды в деревенских колодцах порой ломит зубы. Дни стали протяжными, будто зевок, ночи смялись до вздоха. В одну из них, с тонким соцветьем луны, Раду был никчемушный, обрывистый сон. В этом сне (для чего они снятся, не знала порой даже Айша) он виделся с братом. Надо знать, своего отдаленного брата он стыдно забыл. Трудно помнить, кому ты обязан, скребущая совесть выносит из памяти все, что не до́лжно держать, что мешает. Итак, он не помнил. А в этом подброшенном сне все опять отыскалось…

…Брат звался по-княжьему – Влад, но ничем не владел в своей каменной доле. Мадьярский король в приворованной громкой короне – скучно предал его, как порой предают своих брошенных псов нерадивые люди. До́лжно помнить, что Владу он был сюзерен, тот неверный король, как же, впрочем, и Раду. Седой неотменный обычай обязывал каждого князя иметь над собой короля. Вместе с правом на помощь, в коей данный король отказал. Раду знал отчего. Его память была нараспашку. Капризный король выбирал между собственной явной короной и злой справедливостью Влада. И выбрал себя, как обычно бывает. Влад был брошен в темницу. А Раду, под темным крылом королевской изменчивой милости – сделался князем. Вот так и случилось…

Но в летнем иззубренном сне все случилось иначе. Влад был на свободе, как самый последний цыган. В красной жгучей рубахе, на ражем коне – он вьюном проносился по полю. Подковы стучали, как молот, гудела упруго земля. Так и было, а Раду… В этом странном, кривом, перевернутом сне – Раду был в черной крепости. Князем, а может, и узником – он не узнал, оттого что щетинистый сон вдруг внезапно прервался. И к лучшему – сон был так тяжек, что больно дышать. Но, проснувшись в знакомой кибитке, Раду понял, что должен увидеться с братом. Сон вызвал вопросы. Их крайне хотелось задать.

И вот, этим долгим кукушечьим летом – табор въехал в гремящую Буду. А надо сказать, что цыгане для Буды – как соль, и в отмеренных, нужных пределах важны. Но порою и их в преизбытке, и тогда Буда кисло извергнет цыган за пределы свои. Так сказала тайком осторожная Айша.

– Мы здесь ненадолго, – сказала она, – этот город подобен уснувшему льву. Я его опасаюсь.

Буда явно готовилась к свадьбе. В соленой мадьярской столице – свадьбы были часты, королевская знать, искупая