Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

дворцовую скуку, вела их с торжественной пышностью. Сам венценосный король, говорят, соизволит взять в жены породную, знатную даму… на будущий год. А сейчас…

– Это будет сестра короля, – Айша все разузнала, – она пахнет цветущей лавандой, она спит до полудня и носит пуховое имя Илона. Еще – она прячет кинжал в рукаве. И готова пустить его в ход.

Раду помнил ее, эту птичью, воронью сестрицу. Игрушечный глупый кинжал. «Я должна его встретить, – сказала она, – моего ненаглядного Влада. Ты обязан помочь». Остро чиркнула взглядом, и он согласился. Она была милой в своей удушающей злости. Он взял ее под руку, так, в обозначенный час – они двое попали в темницу, где был в заключении брат. Раду был нарочито небрежен и больше смотрел в потолок, чем на брата, успев между тем разглядеть, что она передала записку. Должно быть, сердечного свойства.

И он сделал вид, что не видел. То было легко.

Итак, назревала роскошная свадьба, к коей для развлечения знати призвали цыган. Их бездумные пестрые песни носились по ветру. Ветер был тонкий, южный, с желтым привкусом фруктов. И Буда казалась немыслимо юной, как это бывает порой теплым, терпким, горячечным летом.

Брат был на свободе. Изменчивый хитрый король вознамерился выпустить брата – как требовал папский престол. Новый папа, в своей золотой справедливости, враз решился расследовать старое мрачное дело о злом преступлении Влада, измене, что он, по словам короля, подло кинул мадьярской короне. Король возражал поначалу – ведь дело казалось решенным и ясным. Но папа был тверд, точно грузный упрямейший камень, и вот, на весенней седмице – елейный король заявился в тюрьму, чтобы сладко беседовать с Владом. О папе, грехах и прощении – о, он умел говорить. Этим лисьим искусством король овладел в совершенстве, и Влад, чья железная гордость ржавела в мадьярских темницах, сказал, что король, разумеется, прав. И со всем согласился. И был выпущен, дабы занять свой рассудок иным важным делом – обещанной свадьбой. С Илоной, сестрой короля. Его давней невестой.

– Я узнала тебя, – так сказала Илона, когда тайным вечером Раду предстал перед ней, – ты торчишь, словно гвоздь, среди ровного табора. Ты не цыган, это ясно слепому. Но я не решила препятствовать – мне любопытно твое лицедейство. Чего добиваешься?

Так говорила она. Ее синее платье сливалось с вечерней густой темнотой.

– Я хочу видеть брата. Мы слишком давно не общались, я даже забыл, как звучит его голос. – И Раду вздохнул. – Но, боюсь, он не станет со мной говорить. Я его очень крепко обидел.

Илона молчала. Ресницы ее были точно крылатые ласточки.

– Ладно, – сказала она, – ты помог мне увидеть его, когда мне было надобно. Значит, и я помогу.

Ее птичье упрямое слово верно. И на летнюю красную свадьбу, когда за вином не слышны разговоры, Раду был за столом, подле Влада.

Надо знать, его брат изменился не только наружно. В поступках своих, равно как и в словах, Влад отныне был крайне расчетлив. И полной, весомою чашей отмеривал все, что случалось сказать или сделать. Еще, по извивистым слухам, он принял латинскую веру взамен своей прежней, и тем загубил свою душу. Раду был бы последним, кто ткнул напоказ в этот явно бесчестный поступок. Ведь в медовом, слащавом Стамбуле и он, венценосный, достойнейший князь, оскоромился скверным, приняв Магометову веру в ответ уговорам паши… Раду помнил об этом, и так не судил, но сочувствовал.

– Значит, ты ныне цыган, – утвердительно высказал Влад. – Отчего? Надоело сидеть на престоле?

Его брови, густые, орлиные, вскинулись вверх. Брат был в чем-то до глупости прав – надоело. Железный, исколотый путь к непростому дакийскому трону лежал через многие беды. В господском Стамбуле султан был весьма недоволен войной, что крестьянский упорный князек вел настойчиво с Раду. И убытками Раду – от этой войны. А свое недовольство нередко выказывал плахой… Раду то не желал. Оттого и доверился Айше. Лукавому слову ее – ведь цыгане лгут чаще, чем дышат.

Но Айша ему не лгала.

– Я оставил престол для тебя, – поехидствовал Раду, – он весьма неуютен.

Влад хмыкнул:

– Нахал. Впрочем, я не в обиде. Не до́лжно сердиться на глупость.

Так, за бойким вином, примиряя, текли разговоры. Их было в избытке, как часто бывает в беседах подобного рода. Но вот и они завершились.

В зияющей черной ночи Раду вышел во двор. Бушевала луна, свет ее был хрустальным и диким. Помстилось – от блеклого бока ее, стремглав, отделилась крылатая тень. И взметнулась, как птица. Под мертвой и хищной луной.

А потом обратилась в изящную деву, чье лицо было точно игла – столь же острым и злым.

– Говорят (в том каленая правда): бойся высших желаний, – сказала она, – ведь они исполняются.

Раду кивнул:

– Я искал тебя, светлая урма. Если ты вправду она, то стремленья мои увенчались успехом. Пойдем.

И она была крайне послушна в этой смертной ночи, под цветущей и мрачной луной. И взяла его за руку маленькой тонкой рукою.

И пошла вслед за ним под деревья.

…Надо знать, что железные урмы подобны огню, и соитие с ними – мученье. В лунный час, постигая ее ненасытность, Раду вдруг разглядел: на макушке ее, среди черных косматых волос, было три золотых волоска. И спросил, отчего так.

А урма ответила:

– Ах, если ты их сорвешь, то не быть мне живою!

И вновь опрокинулась на спину.

До́лжно сказать, что в цветущем саду, в самой летней его сердцевине, в кустах, за дряхлеющим дубом – жил толстый, громадный паук. Плел уныло свою паутину, ночами дремал. Но, встревоженный урмой, проснулся. Бессонно повис в темноте. А потом…

– Ах, – воскликнула урма, – бесстыдный паук! Прогони его. Он в волосах. На макушке.

Хуже глупости только излишнее рвенье. Но Раду про это забыл, поощряемый урмой. И дернул ее за звериные, дикие косы.

И тем загубил.

Черно вспыхнула урма, сошла с нее плоть. А под ней были хищные кости, что также рассыпались прахом.

И Раду себя избранил, только проку-то!

…Вышла заря. Цвет ее был бродящим и винным. И под пьяной зарей табор вкрадчиво выехал прочь из изменчивой Буды.

Айша тонко раскинула карты. Кибитка тряслась на ухабах.

– Не грусти. Урмы ходят по три, – так заметила Айша. – Ты свою не упустишь.

И мягко его обняла.

Этой осенью, серой, как мышь, все пути простираются к югу. И одним из них, самым окольным и долгим, табор въехал в дакийские горькие