Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

сделал еще пару витков на лодыжке и отступил на шаг, любуясь обнаженной беременной без единого следа мертвячки на теле. Боже, как им повезло! Найти подобное в клоаке города – он бы рассмеялся, предложи ему кто-нибудь такое!

Но вот она лежала, растянутая на козлах, с выпяченным животом. Месяц восьмой – не меньше. Гладкая, белая, чистая. Откуда только она взялась? Не иначе как спустилась с небес, присланная самим Господом в качестве прощального подарка.

Евгения дрожала от возбуждения, перебирая разложенные на столике инструменты – блестящие, острые, смертоносные.

В округе не было ни души. Старуха, сдававшая дом, лежала в подвале в одной яме со шлюхой, слегка присыпанная землей. Поэтому у женщины не было во рту кляпа. Ромашов и Евгения хотели слышать, как она будет кричать.

Беременная что-то лепетала – наверное, умоляла пощадить. Никто ее не слушал. Зачем? Какой смысл жалеть то, что все равно погибнет – не от ножа, так от мертвячки?

Ромашов скрутил жестяную крышку с коричневой бутылки и сделал большой глоток лауданума. Спиртовая настойка стекла по пищеводу, одновременно обжигая его и утоляя боль. Он передал зелье Евгении.

– Думаешь, у меня получится? – спросила та.

– Наверное, это побочный эффект болезни на определенной стадии. У тебя он тоже должен проявиться.

Евгения плотоядно облизнулась:

– Надеюсь!

Ромашов взял тонкий скальпель и подошел к беременной. Она закричала, но он не слушал и не смотрел на ее искаженное ужасом лицо. Значение имело лишь то, что она почувствует, а это ему видеть не нужно – это он вкусит!

Евгения вооружилась резаком для вскрытия брюшины.

– Рано! – коротко предупредил Ромашов.

Беременная рыдала и давилась слезами. Она говорила о ребенке и о том, что ее ждут, что она заплатит им много денег, когда ее встретят…

Суета и бренность.

Разве может серебро прельстить тех, кто готовится познать высшее наслаждение плоти?

Ромашов медленно вонзил в гладкое бедро скальпель. По белой коже потекла алая струйка. Он не вожделел это тело – оно было источником наслаждения куда более изысканного, чем то, которое требуется для утоления похоти. Ромашов сделал глубокий надрез, и женщина задышала часто и глубоко.

Она кричала. Лицо ее налилось кровью, пальцы сжались, впившись ногтями в ладони.

Боль пронзила ее, разлилась по венам, завладела мозгом, когда Ромашов вогнал лезвие поглубже и начал проворачивать.

– Позволь мне! – зашипела Евгения, стоявшая по другую сторону козел.

Ромашов протянул ей скальпель, а сам забрал нож для вскрытия. Провел ладонью по натянутому пульсирующему животу. Казалось, стоит полоснуть по нему, и он лопнет, как перезрелый плод!

Пока Евгения кромсала женщине грудь, Ромашов, примерившись, начал делать разрез. Кровь забурлила, толчками выплескиваясь ему на руки. В лицо ударил фонтанчик, и пришлось утереться рукавом, чтобы видеть, куда вести лезвие дальше. Ромашов был предельно аккуратен, и разрез вышел точным и ровным – просто загляденье!

Он отложил нож и взял распорки. Вставил и принялся быстро крутить винты. Через пару минут чрево женщины раскрылось, как устрица, полная слизи, крови и околоплодных вод. В них, подобно сморщенной жемчужине, плавал опутанный пуповиной младенец.

Ромашов извлек его с трепетом.

Евгения издала восторженный возглас, когда он поднял крошечное тельце на вытянутых руках.

Это чудо должно было подарить им экстаз. Ромашов рассматривал младенца так, словно тот был экспонатом в музее, – придирчиво и с восхищением. По рукам его текло, пуповина болталась, напоминая толстого дохлого червя.

– Дай его мне! – потребовала Евгения.

Но Ромашов не слушал. Он поднес плод к лицу, открыл рот и впился зубами в крошечное плечико. Откусить от него кусок оказалось на удивление легко. Резцы скрипнули по плечевой кости и сомкнулись.

Волна боли, ужаса и того, что Ромашов назвал бы самим биением жизни, ворвалось в него! Напор был так силен, что он завопил и упал, выронив младенца. Его сотрясали конвульсии, все вокруг затопил какой-то адский свет, легкие наполнились огнем, и Ромашов испытал наслаждение, какого не смог бы вообразить даже в самых смелых и безумных фантазиях.

Он умер и родился, распался на составные части и вознесся над миром, вобрав в себя и воздух, и небо, и землю, и любовь, и страх, и боль, и унижение, и гордость, и радость, – весь спектр вошел в него разом, на несколько непередаваемых мгновений сделав самой вселенной!

Когда Ромашов очнулся, то увидел Евгению, корчащуюся на полу подвала с лицом, перемазанным кровью и слизью. Плод лежал неподалеку, и у него отсутствовала часть бедра.

Скользя в крови, натекшей из выпотрошенной женщины, Ромашов подполз к Евгении и взгромоздился на нее. Его плоть была словно камень. Все, что он испытал, требовало немедленного выхода! Ромашов торопливо задрал юбки девушки и вошел в нее.

Она застонала и обхватила его руками и ногами, крепко прижав к себе. Ей тоже надо было поделиться с кем-нибудь восторгом.

Ромашов двигался быстро, не обращая внимания на боль, которую причиняли пальцы Евгении, впившиеся в его гниющую спину. Девушка раздирала ногтями язвы, выпуская наружу потоки крови и гноя, но он лишь яростнее входил в нее, приближаясь к кульминации.

В какой-то момент Ромашов, не владея собой, сомкнул челюсти на шее Евгении. В рот ему полилась соленая кровь, и он снова испытал экстаз – на этот раз совпавший с извержением семени.

Ромашов вырвал из девушки кусок плоти и жадно проглотил. Но этого ему показалось мало, и он снова впился в нее. Евгения закричала и попыталась освободиться, но очень скоро затихла: кровь била упругими фонтанами во все стороны, покидая тело.

Ромашов грыз ее, словно голодный хищник – добычу. Насытившись, он отвалился от девушки и перекатился на спину. Его лицо, грудь и живот – все было в крови. Он тяжело дышал, чувствуя отголоски наслаждения.

Затем его вырвало на пол подвала, в алую лужу, на останки младенца, валявшегося здесь же.

Ромашов тяжело поднялся на четвереньки. Его мутило. Он был опустошен, выжат, но совершенно счастлив!

Наверху раздался треск ломаемого дерева. Ромашов настороженно прислушался.

Суетливый топот ног.

Тяжелые кованые сапоги, грубые голоса. Это солдаты явились либо в поисках прячущихся людей, либо мародерствовать. Скорее, последнее.

Конечно, они не пройдут мимо подвала. Вопрос нескольких секунд, когда они ворвутся сюда.

Ромашов решил, что у него есть преимущество: солдаты, конечно, уверены, что в доме пусто. Они осмотрели комнаты и убедились, что в них никого нет. Значит, не готовы к нападению – скорее всего, даже не обнажили оружия.

Он встал, застегнул штаны и взял длинный нож. Подумав секунду, прихватил и резак для вскрытия брюшины.