Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Топчут копыта грязь. Взрывают землю. Все ближе чаща, направляет всадник коня в просвет меж деревьев. А там кто-то движется среди вековых дубов, перебегает с места на место. Погоня вломилась в лес. Ответил лес, недовольно затрещал. Выпустил стаю перепуганных птиц.

– Тяни! – раздался крик из зарослей.

Только успел бросить всадник взгляд в ту сторону, как из-под земли выскользнула змея, такая длинная, что перегородила собой узкую просеку. Запутались копыта в змеином теле, со ржанием завалился конь вперед, не удержал всадника.

Заголосили стрельцы:

– Крепче держи!

– Жжет! Ай, руци!

Всадник вылетел из седла пушечным ядром. Перевернулся через голову и рухнул в валежник.

Спешились трое стремянных. Замельтешили промеж бурелома черные стамедные[3] кафтаны. Еще двое стрельцов высыпали из-за деревьев. Один все еще держал конец веревки-змеи, о которую споткнулся конь. Второй дул на руки.

– Раскаленным прутком обожгла, зараза! – причитал он.

– Говорил тебе, рукавицы надень! – огрызнулся его товарищ.

В валежнике зашевелилось – беглец не собирался сдаваться просто так. Подволакивая за собой ногу, он припустил в чащобу.

– Хватай его! – закричали стрельцы.

Куда уж колченогому против пятерых дюжих молодцов. Далеко уйти он не смог. Догнали. Незнакомец зашарил рукой на боку в поисках сабли, но не успел достать – несколько крепких ударов сбили его с ног.

– Эй-ей! – закричал тот, что постарше. – Не убейте! Подьячий требовал его живым!

Пойманному спутали руки той же веревкой и взвалили на коня.

К вечеру стрельцы с пленным были на заставе. Незнакомца усадили у костра. Обращались с ним без лишних нежностей, но и шкуру не портили. Никто не осмеливался нарушить указ государева подьячего.

Заставный голова Михаил Семеныч, десятник стрелецкого городового полка, рассматривал лежащую на коленях пистоль. Но внимание его привлекало не столько огневое ружье, сколько его владелец, сидящий напротив. За все это время связанный не выдавил ни слова. На его лице извивались червями тени от полыхающего костра, которым стрельцы жгли расползающийся из столицы мор. А может, это и не тени были? Может, и правда из глаз незнакомца ползли черные гады? Михаил Семеныч перекрестился.

– Это что ж такое? Хранцузское, что ли? – спросил он пленника, показывая на чудно́е ружье.

Тот промолчал, только зыркнул из-под косматых бровей. Черви на скулах качнулись и пропали.

– Эй, Лопухин! – позвал голова. – Глянь.

Подошел статный стрелец.

– Точно. Хранцузское, – подтвердил он, покрутив в руках ружье. Михаил Семеныч не переставал удивляться, какие изнеженные у Лопухина руки, такими не саблей махать, а перо держать.

– Получается, не наш он? Эй, немчура, ты по-нашенски внемлешь?

Пленник даже глазом не моргнул.

– Раз он соглядатай хранцузский, может, я ему хребтину переломлю? – вмешался третий стрелец. Такой крупный, что кафтан на нем буквально трещал. Мясистый нос и губы наводили на мысль, что его покусали пчелы.

– Не спеши, Ванюша, – остановил его десятник и осторожно покосился на вершины сосен, откуда, как ему показалось, пристально смотрел кречет. – Подьячий нам сам хребты переломает, если мы этого изувечим.

– Да понимает он, только мордой крутит, – проговорил статный. – Вон что-то бормочет, кажись, молитву православную.

Разных служивых видел Михаил Семеныч за свои сорок лет – и шляхов, и казаков, и татарву, – но такого странного ряженого еще не встречал. Когда стрельцы его вязали, Лопухин заметил, что из-под черной, как монашеская ряса, сермяги выпростался краешек грубой шерсти – власяница. Если человек божий, то зачем весь оружием обвешался? Вон сабля у него и огнестрел ненашенский. На груди берендейка с порохом висит. На плечи наброшена грязная опанча[4], казачья шапка с околышем сбилась набекрень. Стрельцы вытрясли его подседельную сумку, так там книги лежали: Священное Писание на русском, остальные на басурманском накаляканы. Конечно, из всех на заставе только Лопухин да сам десятник читать умели, так что толку от этих каляк не много было.

– Воды… – прохрипел пленник.

– Все-таки говоришь! – осклабился Михаил Семеныч.

Он откопал мех с остатками родниковой воды, развязал его. Изнутри дохнуло слабым запахом скисшего вина. Десятник сглотнул – на заставе ни капли не осталось. А ведь без хмеля крутит-вертит чертовка, является по ночам в белом саване, хватает за руки, садится на грудь и душит. Из-за нее, чертовки, и жена отказалась его видеть да детям строго-настрого запретила с отцом встречаться.

Михаил Семеныч прислонил мех к губам незнакомца. Тот лишь смочил губы.

– Спаси тебя Бог… – прошептал он.

– Давай, еще пей!

Пленник мотнул головой.

На дороге застучали копыта. В летних сумерках приближались серые силуэты конников.

– Кажись, сам подьячий пожаловал! – пробасил Иван. Бог одарил его не только Святогоровой силушкой, но и кошачьим зрением.

– Дорогу царскому приказу! – гаркнул на замешкавшихся стрельцов один из всадников.

Кони затоптались на месте, зафыркали. Спешился лишь сам подьячий. Немолод, но под носом жидкие, словно отроческие, усики. Пристальный взгляд кусает и царапает. Десятник подобрал бердыш и вытянулся перед прибывшим.

Подьячий отставил руку в рогатой рукавице, из древесных крон выпорхнул кречет, распугал служивых и присел на крагу. Птица открывала клюв и, казалось, докладывала на ухо хозяину, а тот внимательно слушал. Михаил Семеныч отмахнулся – показалось, не может тварь бессловесная с человеком говорить.

Наконец подьячий обратил внимание на стрельцов.

– Что же вы доброго человека путами связали? – тихо усмехнулся он.

– Так это, Миней Дементич… – замямлил Михаил Семеныч. – Не давался он. Бежать изволил.

– И немудрено. Как твои молодцы с людьми говорят, так бежать сразу хочется.

– Иван! – позвал десятник.

Иван Конюхов со всем старанием и медвежьей ловкостью поторопился встать рядом.

– Так это… – Детинушка замялся, не зная, как обращаться к подьячему. – Я как его увидел, так сразу и говорю: «Пошли. Старший зовет». И бердышом его потыкал. Совсем маленько…

– Достаточно! – поднял руку подьячий. – Развяжите!

Стрельцы засуетились.

– Бежать не будешь? – спросил он пленника.

– Ты кто? – вместо ответа процедил тот.

– Миней Кузнецов, подьячий тайного приказа Алексея Михайловича.

– И что ты хочешь, подьячий тайного приказа?

– Разговор есть, отче, о том, что ты под власяницей прячешь.

– Я давно уже не отче.

– О нет, может тебя и лишили сана, но принявший схиму навеки будет нести свой обет перед Господом.

Много имен ему было дано во время странствий, но на родине его звали Панкратием. После истории с Агафьей народная молва добавила: Отчитник. То, что его извергли из сана, не испугало алчущих помощи. Там, где церковь была бессильна, Отчитник всегда справлялся.

Он поднялся, растер запястья, потянулся так, что затрещали затекшие суставы.

– Оружие верните.

Иван вопросительно оглянулся на старшего, и тот кивнул. Вскоре перед пленником лежало изъятое: мушкет, сабля-полуторка, берендейка с порохом.

Под сермягой тихо захихикало, только