Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

– Отрежь детине его пухлый нос – будет знать, как пикой в живого человека тыкать!

– Оставьте нас, – сказал подьячий, ни к кому не обращаясь, но все приняли это на свой счет.

Стрельцы отошли и зашептались в стороне.

Монах неторопливо надел снаряжение и спросил:

– Так что тебе нужно?

– Не мне, отче. Тебе. У меня есть то, что тебе дюже будет интересно.

Под сермягой зашевелилось.

– Вряд ли у тебя, государев муж, есть что-то интересное мне.

– Ой, не торопись, Отчитник! – расхохотался подьячий. – В суме у меня лежит письмо от патриарха, в котором он пишет, что снимет с инока Панкратия отлучение и предоставит ему келью в лавре, дабы указанный инок Панкратий мог провести остаток своих дней в достойном несении своего обета.

Панкратий замер:

– Откуда ты знаешь, что мне это нужно?

– Мы многое знаем. И про Ксенофонтову дочку, и про то, как ты бесов изгоняешь. Я поражаюсь твоей силище, Отчитник! Это же надо целый легион под власяницей к ногтю прижать! И ищешь ты покаяния и избавления по всему свету.

Панкратий долго смотрел на подьячего. Ведь тот не просто так предлагает помощь, что-то ему надо за это, что-то, с чем другие не справились.

– И чего ты хочешь за это письмо?

– В Москве, как тебе ведомо, моровая язва лютует. Никто не войдет туда и не выйдет. Податные, которые бежали оттуда, как все началось, донесли, что вместе с язвой пришло что-то нечистое, злое.

– Откуда тебе, Миней Дементич, знать, что это нечисть? Может, неотесанные крестьяне надумали со страху?

– Я туда отряд стрельцов отправил, а с ними Ярсу. – Подьячий приподнял крагу, на которой торжественно восседал кречет. В белоснежном оперении, усыпанном смолянистым бисером, искрились огни костра. – Уговор был. Если это байки, то отправят Ярсу с красной лентой, если же найдут нечисть, то с черной.

– И птица вернулась с черной?

Миней помотал головой:

– Он вернулся, но вместо ленты в когтях принес вот это.

Подьячий запустил руку в подседельную сумку и протянул обнизь[5]. На черной нити, словно высушенные грибы, висели скукоженные человеческие уши.

Под сермягой взбесилось, завыло, залаяло псом, захохотало. Панкратий ударил себя кулаком в грудь так, что сбилось дыхание.

– Вижу, что прав я, – покивал головой подьячий, наблюдая за странным поведением собеседника. – Тот, кто в тебе, чувствует свояка.

– А какое тебе дело, что в чумном граде творится? – спросил инок, не обращая внимания на слова. – Как язва сойдет, так стрельцов пошлешь – огнем все очистят.

– Да боюсь, где десяток, мною отобранных, по-тихому не управился, там сотня остолопов только шороху наведет. Вдруг они город спалят? Они же грубые чурбаны, вон как тебя спеленали. Куда после язвы государь Алексей Михайлович с царицей вернутся? На пепелище?

– Значит, тебе, Миней Дементич, нужен тот, кто без шума войдет в чумной город, найдет бродящую там нечисть и избавит от нее Москву.

– Не зря говорят, что мудр ты, отче.

– А с чего ты решил, что по силам мне это?

– О-о! – вновь захохотал подьячий. – Я многое про тебя знаю. Знаю, что люди ищут встречи с тобой, если кликуша в доме поселился или дух какой досаждает. И еще знаю, что нечисть выпроваживаешь ты не Божьей силой, а при помощи того, кто у тебя тут. Потому тебя и отлучили от церкви. – Он ткнул пальцем в грудь иноку. Там угрожающе зашевелилось. – Но мы на это закроем глаза, потому что дело государственной важности. А ты, отче, всегда доводишь до конца начатое, посему доверить это дело могу только тебе.

– А что, если откажусь?

– Тогда тебя ждет дыба за то, что с бесовским отродьем якшаешься. Зато если согласишься, то получишь прощение и место в Лавре.

– Стало быть, выбора у меня нет.

– Почему же, отче? Выбор есть всегда.

Панкратий отправился к своему коню, стал неторопливо седлать его. Миней наблюдал с недоумением.

– Ну что, отче, решил?

– Доберусь до Калуги, а оттуда – на Москву по Южному тракту.

Подьячий довольно ощерился.

– Эй, голова! – свистнул он в сторону. – Возьми пару молодцов – поедешь с иноком.

– Да как же так, государь мой, помилуй! На кого же я заставу брошу?! – залепетал Михаил Семеныч.

– Об этом не беспокойся. – Миней зыркнул одному из сопровождающих, тот моментально спешился, вытянулся по струнке. Начальник что-то шепнул ему, подчиненный кивнул и скрылся в темноте, раздавая приказы. – И вот еще. – Подьячий протянул Михаил Семенычу сверток. – На дороге карантинные заставы, стрельцам велено никого не пускать. Тут документ с царской печатью, с ним тебе везде дорога. Ознакомься в пути.

Десятник убрал документы и свистнул Лопухина с Конюховым.

Миней цыкнул кречету, тот сорвался с краги, захлопав крыльями, поднялся в небо, низ которого уже посветлел – близился рассвет.

– Как я тебя найду? – спросил Панкратий из седла.

Конь под ним нетерпеливо ступал, рвался в дорогу.

– Я сам тебя отыщу. – Подьячий протянул нить с ушами. – Возьми. Что-то подсказывает мне: она тебе пригодится.

Монах развернул коня, врезал пятками по бокам и на ходу схватил нечистое ожерелье.

До Калуги шли быстро. Черныш под Панкратием рысил впереди. Монах чуть наклонился: привычка, выработанная за годы странствий, – так и стрела мимо пройдет, и выстрел не сразит. Нет-нет да и оглядывался на стрельцов, скачущих следом.

Борис Лопухин ровно сидел, точно был насажен на жердь, торчащую из седла. Он неотрывно смотрел за горизонт, в лучах утреннего солнца кожа казалась прозрачной. На его тонком, почти девичьем лице отпечаталась давняя грусть. И как такой человек подался в служивые?

За ним следовал Конюхов Ваня. Мешок с камнями-мышцами, которые перекатывались под грубой холщевиной. Его несла крупная, под стать могучему наезднику, кобылица, да и та порой пучила от натуги глаза.

Замыкал строй десятник. Сидел в седле, ссутулив плечи. Нос в синих прожилках погрузился в густые, давно не стриженные усы. Михаил Семеныч как будто дремал.

Подъехали к Калуге. Панкратий залюбовался этим величественным градом, стоящим на вершине утеса. Засмотрелся на его благолепные церкви, коих было тридцать, на их легкие и изящные колокольни. После Калуги дорога испортилась. Кони то и дело спотыкались и оскальзывались в заполненные водой колдобины. Показались беженцы из окрестностей Москвы. Одиночки шли, волоча ноги. Порой встречались целые семьи. Панкратию запомнился дед, которого отец семейства и мать тянули на волокуше. Их ребенок, совсем голозадое чадо, подталкивал старого, а дед то впадал в забытье, то приподнимался и просил воды.

Вечерело. Нужно было становиться на ночлег. Запалили нодью[6], накипятили воды.