Читать книгу - "Аукционист - Джоан Сэмсон"

тем, что по праву принадлежало ее семье, он увидел: здесь жила женщина, державшая дом в чистоте и порядке. Его власть внушала ей трепет. В ее представления о добре и зле никак не укладывалась мысль, что такая власть – какими бы нечестными путями она ни была получена – может служить неправедным целям. В глубине души теплилась надежда, что, если бы она смогла пробудить в этом человеке хоть каплю совести, заставить его понять, что он творит, он мог бы все исправить. Однако Мими знала: если она и могла достучаться до Перли – а виноватое предчувствие подсказывало, что один способ сделать это у нее был, – то это не имело никакого отношения к ее порядочности или умению вести хозяйство. Могучая сила в нем служила злу, и направить ее на добрые цели Мими была не в силах.

– Не понимаю, зачем я это делаю, – сказала она вслух.

И все же тщательно закончила работу: смела последние крошки и пыль на газету, бросила ее в огонь и поставила веник у двери, словно прощаясь с домом.

В последний раз она уложила Хильди на матрас на полу и легла рядом, дожидаясь, пока дочь уснет. Девочка, встревоженная пустотой дома, никак не могла успокоиться.

– Как ты могла подумать, что мы тебя бросим, моя хорошая, – шептала Мими. – Мы уезжаем ради тебя, милая.

Она слишком крепко прижала к себе девочку, и та заволновалась еще сильнее.

– А почему мы все-таки уезжаем? – спросила Хильди.

– Тш-ш, – сказала Мими и замерла.

Внизу хлопнула дверь – наверное, Джон начал грузить вещи в машину. Мими прислушалась, но он так и не вернулся. Вскоре Хильди уснула у нее на руках, а Мими лежала, не в силах оторваться от этого маленького, обмякшего в ее объятиях тельца, которое дарило ей глубокий, почти нереальный покой.

12

Луна сияла в небе половинкой свежего апельсина. Ветер, казавшийся почти осязаемым, не мог затмить ее света. Джон шел, то и дело спотыкаясь, по знакомой тропинке. Фонарик болтался на поясе скорее для храбрости, чем для освещения. Вскоре глаза привыкли к полумраку, и он стал различать валуны и упавшие ветки прежде, чем наткнуться на них носком ботинка. Он осторожно спустился в развалины старого дома и запустил руку в сухие листья, прикрывавшие старую молочную полку. Холодный как лед металл обжег его пальцы.

Он вытащил канистру с бензином, надел перчатки. По дороге было идти четыре с половиной мили, а по заброшенной лесной тропе вдоль ручья, где почва была вязкой и скользкой, – и того больше. Он не ходил через лес уже много лет, с тех пор как учился в старших классах. Тогда автобус высаживал его на Центральной площади, и иногда для разнообразия он шел домой через лес. Но никогда он не ходил этим путем ночью. И уж точно совсем никогда не ходил зимой.

Джон подхватил тяжелую канистру и двинулся в путь. Прошел мимо своего дома и взглянул на желтый свет в кухне, гадая, заметили ли они его отсутствие. Он казался себе чужим. Мерный хруст шагов по грунтовой дороге тонул в завывании ветра. Он свернул в огород, где шаги приглушили лежащие на земле стебли фасоли и помидоров, спустился по старой тропинке к пруду. На этом месте летом они расчищали кувшинки и водоросли, чтобы купаться. Он остановился на берегу пруда.

Над водой всегда висела легкая светлая дымка. Иногда в темные тихие летние ночи, давным-давно, когда для него все было ново, он плавал там с девушками. Сначала с бесшабашной Хэтти Шоу, это была ее затея. Потом, уже по его настоянию, с Мими. Ей было четырнадцать, потом пятнадцать. Ма не одобряла ее. Мими была застенчивой, но готовой ради него на все. Они не могли толком видеть друг друга, но даже в самую темную ночь света над прудом хватало, чтобы он мог разглядеть молочную белизну ее тела. Он помнил, как она наклонялась, чтобы положить одежду на поваленное сосновое бревно, а потом заходила в мелкую воду и погружалась в нее без единого всплеска. Пальцами, сморщенными от долгого купания, он касался ее прохладной, слегка шероховатой кожи. Она убегала. Он сидел на бревне и дрожал от холода, пока она не возвращалась. Тогда он крепко брал ее за локти и укладывал на расстеленное на земле одеяло. Она не сопротивлялась.

Джон переложил канистру в другую руку и зашагал дальше. Потери. Их никак не избежать. Ни законами, ни силой, ни думами. Они не купались по ночам уже давно, задолго до рождения Хильди. Теперь их пугали комары и мошки. Теперь уже ничего не хотелось так, как в юности, когда любая прихоть поглощала его целиком. Отчаянное стремление удержать землю было совсем другим. Это было желанием спрятаться, а не возможностью двигаться вперед. Земля была для него спасением от потерь, которые он не смог бы вынести.

Пруд замерз ледяными грядами, примерно на четыре фута от берега. Ветер гнал воду, с глухим шумом и бульканьем разбивал ее об острую кромку льда. Джон шел по неровной тропинке, плеск волн сопровождал его как старый знакомый.

У устья ручья он остановился. Ночь измотала его. Ночь – и тяжесть канистры, врезавшейся в плечо. Ему хотелось обнять этот пруд. Он поставил канистру на землю и застыл, всматриваясь в темную гладь воды, будто ждал, что она, как в былые дни, поможет вырваться из настоящего, хотя бы на миг остановит бег времени.

Потом словно очнулся, развернулся спиной к озеру и пошел прочь – в темноту леса, все с той же гнетущей болью в груди. Джон шагал по каменистому руслу ручья, которое весной наполнялось водой полностью. Теперь тонкая струйка воды звенела о гладкие камни, как колокольчик, будто предупреждала: берегись, скользко. Дважды он наступал на обманчиво ровную землю и проваливался сквозь тонкий лед по щиколотку, оба раза правой ногой. Теперь одна нога у него стыла от холода, вторая оставалась теплой; одно плечо было свободным, другое ныло под весом канистры – и все тело получалось словно бы перекошенным, шатким и неустойчивым.

Идти оказалось дальше, чем ожидал Джон. Русло ручья постепенно терялось среди камней и корней деревьев. Джон начал переживать, что пропустит нужную стену или свернет не у той стены. Он слишком хорошо знал, что старые каменные ограды, разделявшие фермерские участки, тянутся через весь лес, словно бумажные гирлянды на рождественской елке.

Та стена, что была ему нужна, шла по склону холма и заканчивалась у старой дороги, проложенной для вывозки леса. Эта дорога должна была вывести его с тыла к Центральной площади. Дорогу чистили, когда он еще учился в старших