Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

– Зачем? – неожиданно произнес Никитка.

Едва находя в себе силы шевелиться, Василий перевел блуждающий взгляд на брата. Не ответил.

– Мне было хорошо… – прошелестел бескровными губами Никитка. – Лучше, чем здесь…

– Никитка… – выдохнул Василий, с трудом подбирая слова. – Ты… Как же ты так…

– Плохо помню… – помолчав, ответил Никитка. – Убили меня, кажись.

– Кто? Бандиты, что ли?

– Немец.

– Немец? Этот? – Василий удивленно кивнул на Мочу, насаженного на рычаг. – Этот?! Как ему… Сам?

– Нет, – поднял голову Никитка. – Мы заходили на бреющем, «мессер» болтался на хвосте, щедро сыпал… Но все мимо… Потом вспышка… И… всё… Кажись, два их было…

Василий непонимающе посмотрел на брата. Все перемешалось, запуталось, голова закружилась. Его вырвало.

– Помню еще, – продолжил мертвец, – как вертолет наш подбили… Раненых везли… с Кандагара… Я тогда…

– Боже правый, да кто же ты?! – тяжело перекрестился Василий.

Мертвец снова задумался, на этот раз крепче. Замолчал бездыханно.

– А там что? – спросил Василий, кивая в сторону люка.

– Книга, – отозвался мертвец, – ты меня сам из нее вырвал.

Василий закрыл глаза и надсадно закашлялся, сплюнул кровью.

– Крайний, – произнес мертвец. – Я. – И, помолчав, добавил: – За всех крайний. Все смерти помню. Они все теперь мои.

Немец, который за все это время не издал ни звука, лишь извивался, произвел тягучий и жалобный стон.

– Верни меня! – прошипел мертвец. – Я последняя страница. Иначе она оживет.

Василий вопросительно вскинул брови, вытирая губы рукавом. Мертвец посмотрел на открытый люк, рядом с которым корчился, истекая бурой кровью, немец.

– Ы-ы-ы… – скривился Василий в безумной улыбке. – Этого определим заместо тебя.

– Живого нельзя, – сказал мертвец.

– Успеет подохнуть.

Василий тяжело поднялся, стянул немца с рычага, сорвав одежду, положил на стол и толкнул рычаг. Стол опрокинулся – немец ухнул вниз.

Усмехнувшись, Василий потер руки.

– Живого нельзя… – вновь прошелестел мертвец. – Теперь делай ноги.

Василий непонимающе кивнул, сел рядом и устало закрыл глаза. Мертвец тихо встал на четвереньки и оскалился, разрывая остатки губ. На лицо Василия упали черные холодные брызги.

– Беги-и-и! – закричал мертвец. Злые глаза его кипели кровью, губы лопались, язык бился, как змея в клетке. – Беги-и-и!

Из люка полезло то, что прежде там скрывалось. Поднялось, словно паста из тюбика. Во главе этого теперь находился немец. Его липкая рука дотянулась до Василия, схватила за ногу, потянула к себе. Василий дернулся, лягнул немца свободной ногой, но промахнулся, уперся ею в какую-то щель в полу и решительно потащил зажатую ногу на себя. Но ладонь немца словно прилипла, и кожа на ноге лопнула, распускаясь болезненными жировыми цветками. Василий завопил, связки его, казалось, полетели наружу вместе с криком и кровью, словно кислая рвота, обжигающая рот и застревающая в носу кусочками его же собственной плоти. Затем немец схватил его за штаны между ногами и, прихватывая член, так сильно дернул, что глаза Василия почернели. Кровь хлынула в его желтушное лицо, горячая и живая, и он сдался. Голова звякнула о металлический пол. Василий терял сознание и рассудок. Потекли слезы, воспоминания, и злая судьба зачем-то напомнила ему тот страшный детский день, когда он в последний раз видел Никитку: запах лета, солнце, река, по ней идут бревна, вверху по течению горит беляна – огромный неуклюжий корабль из бревен, – дым поднимается и нависает, словно черные небесные крылья, лицу тепло при взгляде на далекий огонь, нос едва пощипывает гарь. Они вдвоем плывут к бревнам, катаются на них, дурачатся, нога брата застревает за корой, его закручивает, бьет о другие бревна, и Никитку уносит. Затягивает, вертит. Василий пугается и от трусости своей как будто пропадает вместе с братом, хоть и продолжает жить дальше, ходить по земле, есть, пить, молчать в ответ на едкие упреки отца и жалобные взгляды матери, убеждать себя, что не виноват.

И вот теперь череп его хрустит, распадаясь на кости, и истерзанный разум меркнет. Тело его рвут на части. И всё, совершенно всё, окончательно теряет свой печальный болезненный смысл.

В тот воскресный день, 12 апреля 1908 года, с самого утра в Москве взялись отливать колокол. И по традиции, чтобы звон его был громче, москвичи распускали по городу всякие нелепые слухи. Так что теперь нельзя уверенно сказать, правда или вранье то, что, как рассказывали, случилось затем на Сухаревке. Говорили, что из башни вырвалось в то утро жуткое и невиданное чудовище, похожее на огромную сколопендру. И состояло оно из одних только мертвецов, словно нанизанных на общее тело через животы. Это чудовище ползло по городу, извиваясь по-змеиному. Голов у него было столько, что и не сосчитать, а рук и ног еще больше; все это было вперемешку, ходило ходуном и непрестанно ворочалось. Человеческая сколопендра устроила сильнейший погром на Сухаревском рынке, опустошая лавки и разрывая владельцев на куски. Сказывали, что ползла она потом по Сретенке до самой Лубянки, а затем – по Никольской до Кремля и сгинула там, утонув на подступах к Москва-реке, потому как, будто специально, в те дни в городе произошло страшное наводнение и многие улицы ушли под воду чуть не по самые фонари. И всю дорогу, как утверждали очевидцы, головы чудовища выли на разные голоса, и в этом вое слышалось чье-то имя, словно они призывали кого-то. Так отчаянно и до того жалобно, что кровь стыла в жилах. Имя то было Марфа. «Марфа… Марфа…»

Никифор Андреевич, тот самый барин в котелке, рассказывал своим близким товарищам, что знает тайну этого имени. И знает, почему Артуру Марковичу, немцу из Сухаревой башни, требовались мертвецы только мужского пола, хотя в то время в Москве похожим образом пропадали из моргов и покойницы, а мертвых девушек пропадало даже больше, чем мужчин. Кроме того, Никифор Андреевич припомнил, что супругу Якова Брюса звали именно Марфой и что тела обоих исчезли сразу после погребения. И что после того случая на Сухаревке некоторые господа, чьи имена он не вправе разглашать, не раз предлагали Никифору Андреевичу достоверно узнать грядущее у древнего существа, заточенного будто бы в одной из башен Кремля. Но Никифор Андреевич отказывался, потому как не особенно доверял предсказаниям всяких чудищ, да и дел таких несусветных побаивался. Брюса он видел, не хватало теперь еще и Марфы. Придет время – сам все узнает, а до тех пор надо жить и жизни своей радоваться, какой бы она ни была.

Однако умер он, как и предсказала ему книга, – третьего сентября 1918 года, от солдатской пули, в Москве.

Виктор Глебов

Твари дрожащие

Повесть