Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

его наверху, в длинной, вытянутой каморке, похожей на склеп. Из мрака примыкающего к ней перехода по земле тянулись узкие рельсы. В середине каморки стояла вагонетка со столом и приклепанными к нему невысокими бортами, какие делают для корабельной мебели, чтобы во время качки не скатывались апельсины.

– Почему один? – поинтересовался немец, глядя на вымазанные кровью губы Василия. – Где Гном?

Вася не ответил. Тяжело дыша, вытер пот. Сердце колотилось как бешеное. Он прислонился к стене.

– Братишка мой… – выдавил, указывая на мертвеца. – Отдай мне… А мертвяка я тебе другого доставлю.

Немец подошел к Василию и, брезгливо выгнув губы, осмотрел того с ног до головы:

– Шутить изволишь?

Василий решительно помотал головой, опускаясь на корточки.

– Это. Никак. Невозможно, – поштучно отчеканил слова немец. – Совершенно. Ты опоздал на два часа. Теперь я вынужден торопиться. Получишь меньше.

Затем он выудил откуда-то бархатный мешочек, расшитый золотыми российскими орлами, отсчитал несколько пятирублевых и протянул Василию. Тот не взял, немец бросил деньги на его запачканный глиной подол.

– А теперь пошел прочь!

– Не пойду! – упрямо выдавил Василий.

– Ступай… – прошелестел немец, сжимая губы.

Василий снова мотнул головой и поднялся, золотые монетки со звоном посыпались на пол. Немец прищурился, в руке его сверкнул невесть откуда взявшийся парабеллум. Тонкий, будто заточенный, ствол почему-то напомнил Василию отполированный клизменный наконечник, один из тех, какие он часто примечал в морге.

– Рекомендую не спорить! – задиристо произнес немец.

Пистолет в его руке едва заметно подрагивал. Немец нервничал. Он был гораздо ниже и мельче Василия. В сравнении с русским – блоха. За желтый цвет лица, неприятный едкий голос и характерный запах они с Гномом окрестили его Мочой.

– И не надо так желваками ездить, – ухмыльнулся немец. – Забирай деньги и ступай пить водку. И не приходи сюда больше. Прибью.

Василий медленно присел и, сжав губы, принялся собирать с пола монеты. Затем поднялся, и, кольнув немца злым взглядом, устало поплелся по лестнице, с каждым шагом все глубже погружаясь и увязая в черном как смола подземелье. Внизу он остановился и прислушался. Вагонетка, звеня суставами, прокатилась по рельсам, бухнула дверь, что-то звякнуло, громыхнуло. Шаги и скрип колес затихли. Из темноты повеяло холодной сыростью. Из глубины черных проходов подземного лабиринта невидимой рукой потянулся чей-то стон. Василий съежился и отступил к стене. Как будто Гном. Ноги и спина выли от усталости, горло щипало от боли. Василий с ужасом представил, как снова утонет в этой черноте, – верная смерть. Еще раз пожалел, что вовремя не отобрал у Гнома его замечательный фонарик. Облизал свинцовые губы, шепнул сам себе: «Была не была!» – и стал осторожно подниматься по лестнице.

Однажды, еще будучи студентом медицинского факультета Московского университета, Василий выпил на спор самолично приготовленный им спирт, пытался доказать собственную правоту, но спирт оказался с примесями и поджарил ему горло. Тогда он попал в больницу и был вскорости отчислен, а его голосовые связки словно высохли, покрылись какой-то сухой и ломкой коростой, всякий раз норовившей растрескаться, когда Василий подавал голос. Затем товарищи сообщили ему, по какой причине это случилось, – один из учащихся по фамилии Цветков незаметно подлил в тот спирт какой-то дряни. Оклемавшись, Василий выследил злополучного Цветкова на Кузнецком мосту, где тот снимал небольшую каморку. И ночью, подловив его пьяным, скинул в зловонный колодец на Неглинке, под которой пряталась в трубе река с таким же названием.

С тех пор Цветкова не видели, а Василий замолчал. Слова доставляли ему острую и продолжительную боль. Связки заживали долго, и все это время ему было больно пить и глотать. Каждый раз он злился, что не смог удержаться. Ведь слова, как правило, не нужны, слова – это зло и все только портят. Но в этот раз он злился не на себя, а на немца, обитавшего в Сухаревской башне и ворочавшего там своими грязными делишками, для которых ему раз в полгода требовался свежий мертвец. Что с этими покойниками происходило затем, они с Гномом не ведали. Василий предполагал, что мертвецы нужны были немцу для каких-то медицинских экспериментов или для изготовления каких-нибудь затейливых немецких лекарств.

Поднявшись, он последовал по коридору за рельсами – слабый немец избегал физического труда, применяя разнообразные механизмы. По пути Василию встретились несколько загадочных приспособлений и незапертая дверь. Видимо, немец спешил. Рельсы тянулись к открытой со всех сторон шахте. В ней висели металлические тросы и загибался толстый электрический кабель, покрытый матерчатой оплеткой. Шахту обвивала змеей хлипкая металлическая лестница. Василий воспользовался ею и оказался на первом этаже башни. Увидел окна и двери наружу. Сердце заколотилось сильнее, сомнение закралось в душу.

В мутном окне над крестами церквей уже занимался рассвет, серело небо. Василий остро почувствовал всю накопившуюся за ночь усталость. В глаза выплеснулась чернота, ноги подкосились, свинцовая голова повисла на шее. Дико болело горло, жгло невыносимо, хотелось есть, пить и спать, но больше всего – бежать. Спрятаться в спокойном и понятном прошлом, где у него были работа, товарищ, брат. Пускай где-то там, далеко, но брат был. Теперь его не стало, и душу рвала нестерпимая, почти физическая боль и беспокойство, какие случаются, когда предаешь дорогого тебе человека, любившего тебя более других на всем свете и доверявшего единственно тебе одному. Предал и собираешься предать еще раз.

Кем же ты будешь, если останешься?

Василий стоял перед дверью, за которой еще спала, но уже готовилась проснуться и зашуметь заставленная палатками Большая Сухаревская площадь. Единственное хлипкое окно отделяло теперь его от пропасти. Черный омут предательства манил огнями новой жизни, дьявольским преображением, очищением от прошлого и свободой зла. Оно осталось бы позади, валяясь за спиной тлеющей сброшенной кожей, символом освобождения от совести и ее болезненных укусов. Василий задумался над выбором. Сбросить тяжелую ношу, вываленную на него злосчастной судьбой, и пойти дальше, представляя себя чертом; или сдюжить, вынести, превозмочь себя и очистить совесть.

Он поднял руку, сжал пальцы в кулак и отвел за голову, собираясь ударить по городу в окне. Зарево над крышами сделалось ярче. Он готов был нанести свой удар, убежать и сделаться ненавистным самому себе чертом, но вдруг заметил, как у башни остановилась карета, запряженная парой холеных битюгов. Модные резиновые пневматические шины на колесах – «дутики» – позволяли ей двигаться почти бесшумно в сравнении с автомобилями и другими экипажами. Карета подплыла к башне, словно во сне. Ямщик соскочил с козел и бросился к дверце. Из нее вышел низенький человек и бодрой походкой, выпячивая грудь, направился к башне. Василий