Читать книгу - "Аукционист - Джоан Сэмсон"

В воскресенье Хильди устроилась у отца на коленях и не хотела никуда выходить.

– Я хочу остаться здесь, в тепле. Как папа.

– Скажи ей, чтобы пошла на улицу, – попросила Джона Мими, уже одетая и готовая выходить. – Нехорошо ребенку целый день сидеть и смотреть, как ты киснешь.

Джон посмотрел на нее, будто не слышал, и только крепче обнял дочку.

– Неужели ты больше ни на что не способен? – взорвалась Мими. – Сидишь сиднем днями напролет, совсем сдулся!

Повисла тишина. Джон покачивал Хильди, Ма из-за стола смотрела на Мими.

– Хватит притворяться, – наконец сказала Ма. – Будто это не ты первая уговаривала его все раздать. И ты сама вынесла туалетный столик – когда Джон был готов сказать «нет».

– Ну и что, если бы он отказался, Ма? – выкрикнула Мими. – Думаешь, нам от этого стало бы легче?

Мими поднималась по пастбищу одна, глотая слезы. В памяти всплывали направленные на нее три пары глаз – серые, словно тучи перед грозой, полные молчаливого укора. Во взгляде Джона мелькало что-то еще – боль, будто что-то в нем надломилось.

Кладбище зарастало плющом. Он горел сочным густым багрянцем, стелился ковром, закрывая надгробья, перебирался через каменную ограду на пастбище. Он вился вокруг стволов старой вишни и тянулся по ветвям, словно змея к гнездам. Когда семь лет назад хоронили Па, никакого плюща и в помине не было.

Тогда Джон сам выкопал для отца могилу по всем правилам – шесть футов в глубину, чтобы земля не выдавила гроб. Каждую неделю они возили Ма на тракторе к свежему холму, где она упорно пыталась посадить кусты низкорослого вереска. Понимала, конечно, что на этом сухом, продуваемом месте ничего не вырастет, но упрямилась – будто верила, что Па сумеет оживить любимые цветы, где бы он ни был.

Весной они привезли Ма посмотреть, не зацвел ли вереск. Но единственное, что разрослось на свежей земле, – ядовитый плющ. Ездить на кладбище Ма больше никогда не просилась.

Джон терпеть не мог этот плющ, но, в отличие от отца, не брался за косу, чтобы его укротить. Плющ безудержно разрастался, карабкался по темным кустам можжевельника. К следующей весне там проклюнулись тополиные побеги, их клейкие серо-зеленые листья смешались с ядовито-яркой зеленью весеннего плюща.

Мими вдруг ясно представила свежую могилу, которую заполняет плющ, как вода – грязный след от ботинка. Заполняет до краев так, что места для гроба не остается.

– Ма стареет, – прошептала она, но перед глазами стоял плоский камень, на котором выведено одно слово: «Ребенок».

Она резко обернулась и всмотрелась в черную кромку леса, окружавшего ее с трех сторон. Лес на краю пастбища – словно окно: из него все видно, а внутри ничего не разглядишь, и она могла только чувствовать присутствие охотников, что крались беззвучно, невидимые в полумраке. Высоко в лесу, рядом с полем Когсвелла, между огромной елью и отвесной скалой было укромное местечко – каждый год охотники оставляли там корзину пивных бутылок. Бывало, осенью, когда они с Джоном ходили в лес за дровами, находили на камне бутылку, полную дождевой воды, – словно охотник второпях поставил ее, чтобы схватить ружье и выстрелить в оленя. Мими перевела взгляд на пустое пастбище, на дом, прислушалась к ветру, гудящему под серым небом.

Потом она повернулась, вонзила руки в перчатках в густое море плюща, схватила сколько могла и дернула изо всех сил. Стебли с треском оборвались, ударив ее по плечу. Она сделала шаг назад, бросила спутанный ком зелени за ограду и принялась за новую порцию. Она рвала плющ, вытягивая длинные, в несколько человеческих ростов, стебли. Выдернула с корнем можжевельник, пнула ногой осинки, сбивая осенние листья. Трудилась, пока земля вокруг надгробий не стала чистой и ровной. Потом за три приема перетаскала весь собранный плющ в лес и вывалила его под деревья.

Она стояла над торчащими из земли обломками веток. Весной они снова дадут побеги, плющ станет только сильнее и крепче. Мими замерла посреди кладбища, слишком усталая, чтобы плакать. Она знала: эта ярость, вырванная из земли руками, сейчас, может быть, принесла облегчение. Весной же все начнется заново, полезут новые алые ростки.

Дома она принесла четыре ведра воды, добавила кипяток из котлов и тщательно выстирала перчатки, шерстяную рубашку, джинсы, носки, свитер. В конце едким хозяйственным мылом хорошенько оттерла себя.

К четвергу, когда снова приехали Маджетт с Гором, сыпь от ядовитого плюща покрыла Мими с ног до головы, горели и руки, и лицо. Визитеры забрали водяной насос и еще долго рыскали по дому в поисках чего-нибудь ценного. Гор нашел в подвале припрятанную Мими старую бочку с картофелем, взвалил ее на плечо и потащил к грузовику.

Когда они уехали, Мими, стоя у раковины спиной к остальным, позволила себе мучительное удовольствие – расчесала лицо ногтями до крови. Потом в который раз вымыла руки хозяйственным мылом и жесткой щеткой. Она боялась притронуться к Хильди – как бы не заразить и ее, а Джон больше не касался жены даже в постели.

Первой молчание нарушила Ма:

– Ну и что теперь на рождественский стол подашь, голубушка?

Мими резко обернулась.

– В земле еще есть картошка!

Джон сидел, закинув ноги на кожух печки, и строгал деревянный колышек, будто не замечая женщин. Стружки сыпались ему под ноги. Повисла долгая тишина.

Мими чистила морковь у раковины.

– Может, податься на пособие? – спросила она. – Теперь это не так стыдно.

– С каких это пор? – отрезала Ма. – Может, тем не стыдно, у кого мозгов не хватает за свое держаться.

– Никто нам не даст пособие, пока у нас за пастбищем такая сосновая роща, – сказал Джон.

– Да что толку? – отозвалась Мими. – Только попробуй срубить – тут же все отберут.

– Если позволишь, – заметила Ма.

– А ты бы что сделала? Ты же у нас все знаешь, – бросила Мими.

Потом повернулась к Джону, почесывая воспаленное лицо.

– А ты?

Не поднимая головы, Джон продолжал строгать колышек. Он выточил что-то вроде огромного карандаша, острие которого становилось все меньше, а горка тонких стружек под ногами Джона – все больше.

Мими стояла посреди комнаты, молчание сгущалось вокруг нее, душное и липкое, как воздух перед грозой. Хильди, будто почувствовав напряжение, кинулась от матери прямиком на колени к бабушке.

Мими с силой толкнула кухонную дверь, та ударилась о стену и закачалась на петлях. А Мими уже громыхала вверх по лестнице.

В спальне было холодно, от матрасов тянуло сыростью. Она сорвала с крючка коричневый свитер Джона, прижала его к лицу и принялась яростно тереть, пока на коже не выступили капельки крови.

На следующий день Мими объявила, что едет к Когсвеллам повидать Агнес, пока дорогу окончательно не замело.

– Хочу попросить каламин, – сказала она.

Джон подошел к банке над раковиной, достал долларовую купюру и