Читать книгу - "Черные легенды - Наталья Волочаевская"

Была она будто медведица, вся волосата, ходила вразвалку. Спросил ее старый пшувуш:

– Что же, дочь моя, хочешь пойти за Богдана?

Ответила карлица:

– Ах, о том и мечтаю! И как таковое случится – смогу одарить его всеми богатствами, что обитают в земле. Мы, пшувуши, такое умеем.

И тотчас сняла свою шапку. Под ней, на косматой ее голове, было три золотых волоска. Должно помнить, они обладают волшебными свойствами. Когда таковыми касаются камня, тот камень содеется золотом.

Вот, начал думать Богдан, что же делать-то. Явно нельзя отказать, по известным причинам. Но как согласиться?

И что ж он надумал? А вот что.

Сказал он пшувушу:

– Согласен я взять ее в жены, но помни: по нашим обычаям, можем иметь мы премножество жен. Одну – венчанную, – и посмотрел на Руксандру, – а прочих – невенчанных. Так и живем. Пусть и дочь твоя ляжет со мною не венчана, как по обычаю должно.

Пшувуш говорит:

– Хорошо. Нам венчание то без нужды.

…Так и стала пшувушиха новой женой, во дворце поселившись. С тех пор изобильным содеялся двор у Богдана, все в нем было в избытке. В приданое он получил от пшувушихи три золотых волоска, каковыми касалась она грубых серых камней, обращая их в чистое золото.

То было. И все оставались довольны: Богдан – что отвел от Сучавы несчастье, пшувушиха – что получила супруга, Руксандра – что венчанной стала женой… да и Раду – что слово сдержал. Был он часто в гостях у Богдана, дружили они. И с пшувушихой знался, была она доброй женой, но болтливой, молола словами, как мельница. Так и узнал он, что даже узнать не пытался, – о том, что же мулы тогда, в зимней, стылой пещере забрали, пометив Руксандру. То дело извечное, женское, как то: родить господарю наследника. Вот, такое занятие сделалось ей несподручно. Что ж, пшувушиха тут подсобила – сама родила. Так и звали его – Александр, сын пшувушихи. Славным наследником рос. И на мать непохожим. Любил его Раду.

И как-то, любуясь на правнука, так говорит он пшувушихе:

– Милая! Многое знаешь. А может, известно тебе и такое: как можно убить побродяжку, крысиного Ганса? Он – враг мне, давно с ним воюю.

Сказала пшувушиха:

– Как же не знать? Под землей держат многие знания. Вот, и про Ганса известно. Что в схватку с ним могут вступить лошоличи. Свирепые, дикие, очень боятся их все. Да и Ганс опасается тоже. Если сможешь себе подчинить, то они поспособствуют.

Надо помнить, лошоличи имеют свое обитание в долгих мадьярских лесах. Страшны. Уши будто веревки, свисают до пояса. Рот – будто пропасть, в нем явно желтеют клыки. Ноги – будто мосластые жерди, а руки – как лапы звериные. В этаких злобных чудовищ сам черт обращает отдавших в залог драгоценную душу. И как же таких укротить?

То не знала пшувушиха. Хоть и подземные, прочные знания были при ней. Впрочем, это все не являлось помехой – есть знания водные, есть и небесные.

Должно всего лишь искать, и отыщется.

Глава VII

Fusa

Он – Ворон. Глаза его красные, будто костер, рот черен и остр, в нем точеные белые зубы. Когда он несется по полю, в высокой, пылающей гриве его разгорается ветер. Он – конь, и когда-то, лет тридцать назад (или раньше), ходил под султанским седлом. Мрачный, гордый султан дал ему это хищное имя как злому коню с плотоядною склонностью. Этот чудественный зверь был искусно содеян волшебником в помощь султану. Волшебника тот наградил, а коня применял в боевых, изнурительных, долгих походах. Сей Ворон был крайне силен и вынослив, хотя баловник, и порой доставлял неудобия: некормленый, как-то сожрал двух конюших. Любил его оный султан. Но свершилось недоброе – сын у султана (а звали его Баязид) вознамерился сам стать султаном, отца отравив. То и сделал. И стал конь тогда сиротой. Впрочем, лишь ненадолго – приметил коня Баязидов слуга и соратник, Джемаль, что султана извел и решился бежать, то жестокое дело содеяв. Стоит помнить, что Ворон был крайне послушлив, услышав одно несомненное слово. Но знал его только султан. Слово было огромное, точно гора, ледяное, как камень, и острое, будто кинжал. Говорящий его был способен до крови израниться звуком. Вот, сказав это слово, султан мог коня укротить. А Джемаль его верно подслушал и тоже сказал, подозвавши коня. Сел в седло, да и сгинул из войска султанского (где в шатре своем, бледный и тихий, пребывал, иссякая от яда, султан). Но, покинув пределы султанские, стал Джемаль размышлять: а зачем ему этакий конь? Быстр, как молния, такожде и свиреп. Но хлопот с ним…

То вспомнилось Раду. Лет тридцать назад (или, может быть, раньше), увидевшись с сыном, Джемалем, сказал он, что этот означенный конь не сгодится на службе как конь людоедский, и должно его заменить, предложив коня в табор. Но тут взбунтовались цыгане. Свирепый, задиристый Ворон загрыз жеребца в этом таборе, враз испугав всех коней. Нет, решили цыгане, нам такого не надобно! Что же, Раду вполне видел выход. Сей конь был предложен для Мирчи. А, должно сказать, этот Мирча был признанный, давний бастард Раду. В бытность свою господарем, тот честно прижил сына с некоей юной крестьянкой, сойдясь с ней в укромном селе за рекой, у тенистого синего брода. Село называлось тогда Драгоэшти…

– Каков! – Айша сдвинула брови. – Смотри же, каков этот конь! Столько лет миновало, а он еще крепок!

И впрямь, Ворон был превосходен. Смоляная грива его, точно дым, развевалась по ветру. Копыта играли грозу. Огневой этот конь тяжко вспахивал поле. Увидевши Раду, заржал.

– Отец! – утвердил в пыльных, потных одеждах крестьянин, идущий с конем. – Вот, ты снова приехал. Наверное, вышло чего.

И замедлил коня – нужным, знаемым словом. Конь встал, будто вкопанный столб, раздувая холеные ноздри.

Мирча шел через поле. Лицом – расплывался в улыбке.

– Проведать решил, – говорил ему Раду, – такожде вручить кое-что.

И достал из-за пазухи слиток. То был дар от пшувушихи – серый булыжник, обращенный в сплошное игристое золото. Дивное!

Мирча сказал:

– Чудеса нынче в таборе – сколько живу, а такого еще и не видывал!

…Надобно знать, что у Мирчи в гостях пребывал его сын, что вернулся из дальних мадьярских краев. Было дело – уехал, известно ж, что там хорошо, где нас нет. Так, истратившись в этих колючих скитаниях, сын его, тополиной седмицей, вернулся, откуда пришел. И