Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

золочеными рясками, спускавшимися на грудь с красного, шитого жемчугом очелья. Все это когда-то еще Феофания заготовила для будущей женитьбы Всеволода – уж конечно, не предполагая, что носить это будет не княжна-Рюриковна, а дочь сельского колдуна. Обилием дорогих уборов Елеса похвалиться не могла: в приданом у нее таких сокровищ не было, а Феофания все свои уборы при вступлении в иночество пожертвовала монастырю. Кое-что добавила Лексана. Она как-то уже рассказала Елесе про свою незадачу с телкой, приготовленной было в дар для Апраксы, и, сочтя, застывшее лицо Елесы признаком обиды, пообещала и для нее раздобыть телку еще лучше, как только будет первый скотий торг. Однако недостаток дорогих уборов Елесу не смущал: она шла величавая и гордая, и румяное от морозца лицо ее светилось счастьем.

– Эй, молодая! – закричали из толпы. – Корову-то подоила?

– А свинью покормила? – отозвались с другой стороны площади.

Кто-то захрюкал, вокруг засмеялись. Мало ли, кому это назначалось: у многих молодух имелась корова или свинья. Но Елеса чуяла: это ей. Ощутила, что Всеволод слегка напрягся и даже дернул головой – обернуться, но сдержался.

– Ох, платье-то у молодой хорошо! – вступил разбитной женский голос. – Шуба на меху мышином, покрыта красным листом осиновым!

– Только подол малость в навозе замаран! – подхватил мужской голос, и в толпе засмеялись.

– Елкин корень, я этим шутникам... – прошипел Всеволод, но Елеса тайком прижала его локоть:

– Тише! Не оборачивайся! Виду не подавай, будто это... может быть мне.

– Да как они смеют!

– Завидно людям. Многие бы так хотели взлететь, а удалось мне одной.

Где-то впереди в толпе молодой голос запел:

Отставала серая воронушка

От своего стада ворониного,

Залетела серая воронушка

В чужую стаю, в соколиную.

В терема да высокие,

В окошки да косящаты,

Там сидят все павы пышные,

Все лебедушки да белые,

Над вороной насмехаются:

А пошла бы ты, воронушка,

На свое бы место прежнее,

Не летала бы, воронушка,

Во чужие во хоромушки,

Не искала бы, воронушка

Во мужья да ясна сокола...

Голова шествия, где были Всеволод и Елеса, приблизилась к певцу, и тот замолчал, не желая быть опознанным. Всеволод, красный от негодования, махнул рукой отрокам, и со двора вывели сани. Подведя к ним Елесу, Всеволод усадил ее на ковры и подушки, сел сам и под звон бубенцов направил сани по улице вниз, к воротам Нижнего города. За ними покатили сани Иерофея и Лексаны, Рагуила с женой, Ельдиги и Алекси с женами; следом поскакали верхом с десяток отроков. Князь с княгиней и крестной родней поехали в гости к родителям молодой – не в Рязань и не во Владимир, не в Киев и не в Новгород, а в село Милово Плечеевской волости.

По дороге Всеволод бранил шутников, Елеса со смехом его унимала: завидуют мне, знать, есть чем гордиться.

– Да они ведь правы: в княжьем тереме я ворона, что залетела в чужие хоромы!

– Никакая ты не ворона! – горячо возражал Всеволод, в оскорблении жене справедливо видевший оскорбление себе. – Ты – моя княгиня, и кто не поймет, что тебя уважать надобно, тот со мной переведается!

Елеса не стала спорить, прикусила губу. Это она в браке чудесно возвысилась – а Всеволод так же неимоверно уронил свое достоинство, взяв жену много ниже себя. Предстояло долго терпеть, пока в Плечееве привыкнут к этому и перестанут явно или тайно его попрекать. А ведь потом дети пойдут, и им тоже в недобрый час будут колоть глаза: ваша мать-де крестьянка, свиней кормила...

Но сама поездка скоро отвлекла Всеволода: весело мчались сани по накатанной дороге, по сторонам расстилались снеговые поля, солнце играло цветными искрами, и уже мерещилось где-то за облаками скорое весеннее тепло. Звенели бубенчики пяти саней, развевались цветные ленты в лошадиных гривах, отроки скакали наперегонки, пересвистываясь и перекрикиваясь. И не заметили, как промчались девять верст, и над Окой показалось сперва облако печных дымов, ясно видное в чистом небе, потом Михаило-Архангельская церковь на самом высоком месте берега, а потом и дворы села Милово, вереницей спускавшиеся от церкви к дальнему лесу.

У церкви толпился народ – не расходились после службы, ждали. За прошедший год шесть миловских девок вышли замуж, а Пушилин сын Веретно ушел в примаки к богатому мужику из Ненаглядова, и всех их сегодня ждали в гости к родителям. После литургии они стали съезжаться со всех сторон – из Ненаглядова, из Родимовки, из Желанова и Любезновки. С востока и запада вдоль Оки подъезжали одни-двое саней, полных народом, веселым и уже немного хмельным, под гудение рожков, звон бубенцов и песни. Перед церковью сани останавливались, начинались объятия с родней и соседями, потом все дружно шли к родителям молодой. Приехала из Доброва Маруля со своим поповичем, но честь оказаться самой лучшей парой в этот раз была предназначена не для них.

Даже самые старые миловские бабки не помнили такого, чтобы молодая приезжала на пяти санях с десятком всадников, да из самого Плечеева. Молодая, ставшая княгиней. Как в Плечееве многие долго не верили, что Всеволодова княгиня – крестьянская дочь из села, так и в Милове многие долго не верили, что Агнеина Елеса выходит за самого князя, за Всеволода Глебовича. Правда, миловским, знавшим Елесу и ее семью, поверить в этот брак было легче, чем плечеевским, для которых она как с неба свалилась.

Поезд из Плечеева встретили шумом, даже колокола зазвонили. Сквозь толпу медленно поехали по улице к Агнеиному двору; у ворот стояли Агнея с Ермолаем, державшим на рушнике хлеб с солью в верхней корке. Всеволод помог Елесе выйти из саней; подходя к родителям, она увидела слезы на глазах Агнеи и по взгляду, брошенному на отца, поняла, о чем та думает. В последнее время Елеса и сама думала о чудесном рождении своего отца больше, чем когда-либо прежде. Он, – рожденный от волчицы и невольного оборотня, зверь, выученный быть человеком и жить среди людей, много лет носивший жутковатую славу, замешанную на боязни, отмеченный рваными шрамами от зубов темного света, – в этот день исполнял один из самых радостных человеческих обрядов: приветствовал в своем доме дочь-молодуху и ее мужа. Сам Ермолай был отчасти смущен – впервые в жизни Елеса видела такое, – но глаза его под косматыми бровями искрились радостью.

Приехавшие и местные толпились у ворот, представляя собой причудливую смесь деревенских овчинных кожухов