Читать книгу - "Ветры над усадьбой «Литтл Балморал» - Софи Жомен"

времени отлучаться из дому. Ваша тетя была уже взрослой, и мы быстро подружились.

– Сколько же вам лет? Моей тете было 62.

– Шестьдесят восемь.

– По вам и не скажешь… Вы всегда жили в Корнеоте?

– Не всегда. Я переехала сюда, когда открыла магазин, но жила неподалеку и могла подрабатывать здесь нянькой. Мы с вашей тетей дружили долгие годы. Она была очень талантливой и бескорыстной. Вы сильно на нее похожи, у вас такие же волосы, ее улыбка. Потому я вас и узнала, хотя у вас, в отличие от нее, зеленые глаза и загар.

У Элизабет Пине очень проницательный взгляд. Без всякого сомнения, ей знакома вся история моей семьи, во всяком случае, по версии моей тетки. Мне неприятно, что она может осуждать мою мать или воображать о ней невесть что. Поэтому я совершаю оплошность.

– Наверное, вы знаете, почему моя мать больше никогда не бывала во Франции?

– Знаю. Но она ошибалась.

– Простите?

Она улыбается мне.

– Зря у вас такой возмущенный вид, дорогая. Я никого не осуждаю.

– Кажется, мы с вами придерживаемся разных версий.

Она вглядывается в меня, как будто хочет прочесть, как книгу.

– Какова ваша версия, Федра?

Я тяжело вздыхаю. Я не готовилась к этому разговору с совершенно незнакомым человеком, но, полагаю, рано или поздно это должно было произойти, так почему бы не сейчас?

– Насколько я помню, отношения между моей матерью и тетей всегда были сложными. Полагаю, вы знали мужа моей тети?

– Мартена? Да, упокой Господь его душу. Их брак продлился недолго.

– Вы знали, что до тети он был влюблен в мою мать?

Элизабет утвердительно кивает.

– Да, но их отношения быстро прервались. Ваша мать не любила его.

– Не любила, но для нее было невыносимо, что тетя вздумала ее сменить. Вообще-то ее можно понять.

Она хмурится.

– Вы говорите это так, будто она совершила преднамеренный поступок. Уверяю вас, все было не так, Рената долго сопротивлялась, не хотела давать волю своим чувствам, пока не сдалась своей любви к Мартену. Он был ровесником вашей матери, на девять лет моложе Ренаты, все было далеко не так очевидно, как вы думаете.

– Все это происходило при вас?

– Ваша тетя во все меня посвящала. Ваша мать была красавицей, у нее не было причин завидовать Ренате, но даже притом, что она не питала чувств к Мартену, ее гордость была уязвлена. Тогда их отношения и испортились. Она так и не простила сестру.

Да, так и не простила. Она была так оскорблена, что решила уехать из Франции в Канаду, не имея ни диплома, ни какого-либо опыта, когда узнала о решении Ренаты и Мартена пожениться. Когда она покинула Корнеот, ей был двадцать один год.

В Квебеке она, пренебрегая предостережением моей бабки, решила отыскать родителей своего отца, умершего за два года до этого. Те при встрече не только обдали ее арктическим холодом, но и пальцем не пошевелили, чтобы ей помочь, хотя имели финансовые возможности сделать это. Объяснялось это отчасти тем, что они не одобрили отъезд сына во Францию, отчасти – и в основном – тем, что с самого начала были против его брака с моей бабкой, простой продавщицей обувного магазина. Они лишили сына наследства – канадский закон такое позволял. Они даже не явились на его похороны и не желали иметь ничего общего с его вдовой и дочерями. Правда, мой дед застраховал свою жизнь, и страховка дала его вдове средства для существования.

После того горького разочарования моя мать отказалась кого-либо о чем-либо просить и много лет перебивалась случайными заработками, пока не забеременела мной после мимолетной связи со случайным посетителем бара, в котором работала. С тех пор она с ним не встречалась, так что я не знаю своего отца. Мне всю жизнь его недостает, но он никогда об этом не узнает.

Я продолжаю свой рассказ сквозь стиснутые зубы:

– Да, моя мать так и не простила своей сестре предательства, но даже если бы и простила, это не изменило бы того факта, что та промотала семейное наследство.

Элизабет вздыхает.

– Понимаю, как вам горько, но ваша тетя никого не предавала, она полюбила человека, которого ее сестра не любила и от которого отвернулась. А что до наследства… Знаете, как все было на самом деле? Вам тогда было шестнадцать, семнадцать лет? Что вы можете помнить?

Мне не нравится, что она ставит под сомнение мою уверенность, и я не могу скрыть раздражение. Я уже встаю, чтобы уйти, потому что не желаю слышать, как чернят память о моей матери, которая так мучилась, ни от кого не получая помощи…

– Мадам Пине, не знаю, как у нас зашел этот разговор, но точно знаю, что не должна перед вами оправдываться. Моя мать была прямой и смелой женщиной, не наделенной талантом зарабатывать деньги, зато с большим сердцем. Это то, чего моей тете так недоставало. Спасибо за чай и за приглашение зайти к вам в магазин, теперь мне придется вас оставить.

– Не уходите так, Федра.

– До свидания, мадам.

Я отворачиваюсь от нее, забираю свои вещи и выхожу из магазина в большем раздражении, чем мне хотелось бы. Я не знаю эту женщину, ничего ей не должна, какое мне дело до ее слов? Но мне есть до них дело, потому что у нашей семьи тяжелая история.

Когда моя бабка заболела, она жила в Корнеоте одна. Ей потребовался уход, моя тетя решила, что они будут жить вместе, и купила в 2000 году дом, где поселилась вдвоем со своей матерью.

У бабушки усиливалась болезнь Альцгеймера, жизнь дома стала для нее невозможной. Ее поместили в специальное лечебное заведение, где она и угасла в 2016-м. Мы с матерью провели в Корнеоте последние пять недель бабушкиной жизни, и за это время мать истратила все свои сбережения, потому что не работала, но считала необходимым быть рядом. А потом ей открылась правда: от денег на бабкином счету ничего не осталось, причем для моей матери это стало неожиданностью, и авиабилеты, которые присылали нам каждый год, чтобы ее навещать, были ни при чем. От денег, унаследованных бабкой от своего мужа, остались голые ноли. Все забрала за шестнадцать лет моя тетушка.

Один бог знает, что она плела, выдавая себя за пострадавшую, но все это отвратительно. Правда, моя мать ее не возненавидела, и мне оставалось только смотреть, как она мучится, чтобы как-то выйти из сложившегося положения. Ей не понравилось бы, если бы пережевывание старых обид помешало мне двигаться дальше. Нет,