Читать книгу - "Ветры над усадьбой «Литтл Балморал» - Софи Жомен"

С сильно бьющимся сердцем я поднимаюсь на крыльцо, терраса справа и слева засыпана опавшими листьями. У меня чувство, что я пришла навестить старушку, которую давно не видела. Так оно и есть на самом деле, и я взволнована сильнее, чем готова себе признаться. Здесь я последний раз видела бабушку и тетю, больше мне их не увидеть…

Я вставляю ключ в скважину замка и, не дыша, отпираю двустворчатую черную дверь. Она, открываясь, издает жалобный скрип. Дом повернут фасадом на восток, и солнце сразу заливает холл, заглянув в окна по бокам от входной двери. Мне в ноздри бьет неповторимый памятный запах – так пахнут старые пыльные стены, влажная древесина и скипидар, им тянет из тетиной мастерской, хоть она и расположена этажом выше. В моем детстве эти запахи символизировали начало каникул.

Я поднимаю глаза на широкую дубовую лестницу напротив входной двери и смотрю на тонущий в полутьме портрет первой владелицы «Литтл Балморал». Картина висит на стене над первой лестничной площадкой, на ней шатенка с длинными поднятыми над макушкой волосами, с прямой спиной, с руками, сложенными на обтянутых строгим платьем коленях. Кажется, она предупреждает любого вторгшегося сюда, что это жилище было и останется ее собственностью. В те времена люди, позировавшие фотографу или художнику, не улыбались, таковы были правила приличия. И вообще, от этой картины у меня всегда пробегал мороз по коже, поэтому, когда я оказывалась здесь в детстве, тетя, бывало, завешивала ее простыней. Теперь мне, конечно, не пристало ее пугаться. Я с улыбкой делаю перед дамой на картине реверанс, а потом распахиваю во всех комнатах окна, чтобы проветрить дом.

Он хорошо мне знаком, тетя купила его за несколько месяцев до моего рождения, в 2000 году, и тогда все в нем предстояло переделать. 2260 квадратных футов жилой площади, но это только так говорится, далеко не вся эта площадь была жилой, особенно зимой. (Хотя французская писательница Карен Понт, например, по присущему ей благодушию восхитилась бы таким простором…) Тетя отремонтировала нижний этаж в современном стиле, не пожалев первоначальной деревянной обшивки стен. С тех пор в доме ничего не менялось, и его состояние еще можно назвать относительно сносным, хотя если я хочу продать его по лучшей цене, то придется заняться вторым этажом, его явно потребуется освежить.

Кухня поражает меня чистотой. Не помню, чтобы каменная напольная плитка из Салерно с цветочными узорами когда-либо так сверкала. Нигде ни следа паутины или пыли, ни крошки на широком четырехугольном столе, нигде ничего не валяется, хотя тетя никогда не считалась фанатичной сторонницей образцового порядка и хирургической чистоты. Даже конфорки на пузатой белоснежной плите сверкают, как новенькие. Я с улыбкой вспоминаю наше с тетей общее свойство – безразличие к кухне. Я уверена, что никогда не подойду к этой газовой плите.

Я заглядываю в подсобку для стирки, тоже поражающую своим образцовым порядком. Для меня очевидно, что кто-то тщательно прибрался здесь после тетиных похорон.

Гостиная – самое светлое помещение во всем доме. К ней примыкает просторная веранда в стиле ар-деко, окна которой выходят на восток, панорамные окна столовой выходят на сад, а южные – на окружающую дом террасу. Здесь та же ситуация: надраенный паркет, отмытые до прозрачности окна, подушки на угловом диване и на креслах разложены с удивительной аккуратностью, бахрома ковра выглядит причесанной, в камине ни крупинки золы, даже книги на полках выстроены по линеечке. Мне бросается в глаза букетик свежих цветов в вазе на столике. Кто так здесь постарался? Уверена, что не нотариус, хотя у меня создалось впечатление, что он питал к моей тете немалое уважение. Элизабет Пине – вот кто, скорее всего, так потрудился в доме.

Дверь сбоку от главной лестницы ведет в другие помещения первого этажа. Сразу за ней тянется коридор с дверями в четыре комнаты. В тетину комнату я вхожу с тяжелым чувством. Кровать застелена, на одной из подушек осталась сидеть ее фарфоровая кукла с застывшей полуулыбкой на розовом личике. Я раздвигаю шторы, глажу кончиками пальцев пестрый самодельный плед на подлокотнике кресла, рассматриваю туалетный столик и украшения на маленькой металлической подставке. Такое впечатление, что тетя ненадолго отлучилась и скоро вернется…

Она была кокеткой, любила краситься, причесываться, наряжаться, чем раздражала мою мать с ее культом простоты. Тетя была даже немного эксцентричной – так проявлялась, без сомнения, ее творческая натура. Она носила короткую стрижку, асимметричное каре с приподнятым затылком, иногда красила волосы и тогда ходила брюнеткой или платиновой блондинкой, но, бывало, переставала стесняться своей седины. Когда-то она казалась мне яркой модницей, но так продолжалось только до поры, пока я не узнала, что модничает она отчасти на деньги моей бабушки, пока моя мама во всем себе отказывает и всего лишь раз в год подрезает отросшие концы волос.

Я выхожу из комнаты и плотно затворяю за собой дверь. На втором этаже есть еще три комнаты, теперь нежилые. Я заранее знаю, в которой из них расположусь: в той, в конце коридора, которую занимала в детстве. Войдя туда, я испытываю удивление: здесь тоже ничего не изменилось. Кровать, шкаф и комод, все из необструганной сосны, большой ковер из плетеного джута, белые парусиновые шторы – ко всему этому, похоже, не прикасались все девять лет, как и к забытыми мной на прикроватной тумбочке ручке, обсыпанной розовым бисером, и блокноту. От этого зрелища у меня щемит сердце, впервые за этот день я испытываю непрошеный прилив чувств. Почему тетя оставила все как было? Рассчитывала на наше возвращение? Это невозможно понять, зная о ее многолетнем молчании.

Я откладываю дальнейшую прогулку по дому и вместо этого раскладываю свои вещи, благо их немного, – моя жизнь осталась в Квебеке, придется многое докупить. Никак не могу освоиться с мыслью, что мне придется надолго здесь задержаться…

Уже второй час дня, я проголодалась. Ставлю в микроволновку свой картофельный пирог и начинаю разводить огонь в камине – пока еще рано включать электрообогреватели, к тому же запах горящих дров раз в сто здоровее запаха шалфея, подарка местной колдуньи. Она удивительная женщина, хотя слегка не от мира сего. Нет ничего странного в том, что моя тетя выбрала ее себе в подруги.

Я устраиваюсь за кухонным столом, чтобы пообедать[4]. Окно передо мной выходит на лужайку позади дома, пейзаж, разворачивающийся дальше, будет сопровождать меня месяцами: огромные ели, широколиственные деревья, ежевика и разный другой кустарник – что ж, не самый плохой вариант. За противоположным окном шуршит