Читать книгу - "Ветры над усадьбой «Литтл Балморал» - Софи Жомен"

– Ничего себе «вагон», ты шутишь? Знаешь, сколько на меня и так навалилось?

– Как и на всех, Лафай, как и на всех. Разберись с нашим кадровиком и поменяй даты, если не хочешь пахать в отпуске.

– Ты серьезно? А если у меня заказан тур?

– У тебя заказан тур?

Я пожимаю плечами. Нет, конечно, я собирался две недели плевать в потолок у родителей в Лакано. Как же он меня достал!

– Отлично! – радуется босс, знающий меня как облупленного. – Вот тебе флешка Жирондена с железной дорогой, досье прессы и всеми его наработками, он разрешил ими воспользоваться. Взял и сделал от нас ноги в последний момент, разве так поступают приличные люди? Хотя с такой фамилией он наверняка поддерживает команду Бордо, это все объясняет![2]

Типичная парижская болтовня… Мне бы постоять за себя и напомнить, что фрилансеры всегда подводят, но дело не в этом. Бордо ни при чем, причина в более высокой зарплате. Я вынужден заткнуться.

– Ладно, берусь, но за тобой должок.

– А как же! – Босс торопится к себе в кабинет, единственный отдельный на этаже, все остальные толкутся в общем помещении.

Понятно, почему я предпочитаю работать из дома. Этим утром тоже надо было остаться дома, но я сглупил и вот теперь расхлебываю.

Жюльен Да Сильва создал La Passerelle двадцать лет назад. Это не средство массовой информации, а команда журналистов – как фрилансеров, так и штатных, – сочиняющих статьи для печатных изданий. Нас дюжина, мы пишем для популярных газет и журналов: «Фигаро», «Монд», «Экспресс», «Эль», «Пуэн», «Мари-Клэр»… Ситуация всегда натянутая, потому что, даже если наши фрилансеры вечно норовят сделать нам ручкой, La Passerelle все равно старается не подводить своих клиентов, имея контракты с издательскими компаниями и отвечая перед ними деньгами. Просрочить всего на один день – значит нарваться на штраф. Да Сильва совершенно не заинтересован в том, чтобы искать замену сбежавшему журналисту, и если вместо него теперь приходится ишачить мне, то это потому, что я должен был заняться этими сюжетами с самого начала.

Я сбагрил тему домов с привидениями Жирондену, как только он у нас появился, потому что мне было совершено неинтересно в нее погружаться, а его вдохновляла возможность поездить по разным загадочным домам Франции и Наварры[3]. Меня эта тема не увлекает, эзотерический бред – нет уж, извините!

Я работаю у Да Сильвы уже пять лет, это первое мое журналистское место. Он хороший рулевой и умудряется выживать и даже расти в окружении жадных акул. Он ужасно требовательный начальник, но притом хороший руководитель, ценящий лояльность и безотказность, хотя я, кажется, не встречал другого настолько заинтересованного и гиперактивного человека, как он. Ни разу не видел его бездельничающим. Даже за обедом он непременно ведет телефонные переговоры. В туалете и то не выпускает из рук телефон. Если у него встреча, он хватает телефон раз десять, раздражая своих собеседников. Недаром его прозвали SFR – Французское радиотелефонное общество.

– Фонтен, у меня обед через полчаса! – кричит он, высовываясь из своего стеклянного скворечника. – Когда вернусь, у меня на столе должна лежать статья для журнала «Наука и жизнь».

– Будет исполнено, шеф! – по-военному отвечает один из моих коллег-журналистов, вызывая у меня улыбку.

Да Сильва хочет, чтобы его называли «шефом», сам он ни к кому не обращается по имени, такое у него правило. Он не хочет превращаться в американца. Из правила бывают исключения – это когда он воркует по телефону с женщиной в режиме «обольщение» или беседует с клиентом, которого нужно умаслить. Всем известно, что он пройдоха и балабол, в этом причина успеха его компании. В этом – и в его «сладкой тирании». Он буквально напрашивается на этот и на другие оксюмороны.

Я смотрю на флешку, на которой не окажется ничего, что противоречило бы всему сказанному выше, и вставляю ее в свой компьютер. Встречу Жирондена – непременно выскажу все, что о нем думаю.

Посматривая его файлы, я удивленно присвистываю: этот тип не тратил времени зря. Он уже побывал по нескольким адресам, наснимал фотографий, настрочил записей, но я скрежещу зубами, представляя, сколько мистической чуши еще выпадет на мою долю.

В его списке остается три неохваченных дома: один на засоленных лугах в низовьях Соммы, другой в Берри, на заросшей кустарником пустоши, третий в деревне в департаменте Крёз.

Я просматриваю подробности, относящиеся к третьему дому. В начале июля, когда мне поручили это досье, которое я потом сбагрил Жирондену, пресс-атташе La Passerelle запросил у департаментской прессы полезную информацию и получил, среди прочего, материал о Ренате Клаврей. Я тогда сразу поручил пресс-атташе устроить нам встречу. Она согласилась принять меня только после 17 октября. Я удивился, но согласился, потому что был с ней знаком.

До того как мои родители купили виллу в Лакано, у них был домик в Крёз, как раз в деревне Корнеот, облюбованном художниками захолустье, где мы всегда проводили лето. Рената Клаврей тоже была художницей, владелицей старой усадьбы, где она отремонтировала первый этаж. Она купила ее, чтобы ухаживать за больной матерью.

Она была в некотором роде лицом деревни, но, главное, приходилась тетушкой Федре, моей первой настоящей любви. Дело было в 2016 году, когда мне было семнадцать лет, а ей – шестнадцать.

Федра провела в Корнеоте пять недель, пока ее бабушка лежала на смертном одре. Обстановка у них была далеко не радостная, Федре хотелось отвлечься, а тут подвернулся я, влюбленный и согласный на все.

Я вспоминаю то лето с некоторой ностальгией. Мы плохо знали друг друга, но не расставались, неуклюже занимались любовью на соломе в старом заброшенном сарае и безостановочно целовались. Однажды она даже сбежала без разрешения из дому ради свидания со мной на берегу реки Крёз. Нам хотелось переночевать вдвоем под звездами, но мы так замерзли и вымокли на траве, что сдались уже через два часа. Я помог ей влезть в окно ее комнаты на первом этаже, где ее с суровым видом дожидалась, сидя на кровати, мамаша. Думаю, та меня недолюбливала, а после этого случая и подавно невзлюбила. Она растила дочь одна и почти никогда не улыбалась, можно было подумать, что солнце светит не для нее. Со своей сестрой она была на ножах. Когда бы я к ним ни заявился, они либо обменивались колкостями, либо почти на разговаривали друг с другом. Обстановка складывалась удручающая.

Потом бабушка Федры умерла, и моя любовь упорхнула в