Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

в Успенской церкви лежит и мать Валина об этом знает. А теперь с ним покончено, он мертв, труп его в лес увезли и там бросили. Пусть его медведь ест.

– Попить дай чего-нибудь.

Лексана тронула лоб Всеволода прохладными тонкими пальцами:

– Жар у тебя. Сейчас.

Она дала ему корец воды, Всеволод сел и стал жадно пить. Отважным витязем подстать святому Георгию он себя вовсе не чувствовал, ощущал разбитость и слабость. Отставив корец, почесал щеку. Кожу на лице жгло и тянуло, как бывает, когда в первые дни лета походишь под жарким солнцем.

– Лицо жжет? – спросила Лексана. – Ты весь красный, будто обгорел. Я тебе велю примочек сделать.

– Горит все. Вели снега принести, хоть приложу.

– Я тебя сметаной помажу, это средство верное.

– А что Романя? Апракса? – спрашивал Всеволод, пока челядинка бегала к Игнату за сметаной.

– Они в Апраксином тереме. Князь там остался на ночь. Слава тебе господи, теперь хоть молись на все четыре стороны! Избыл ты змия, сынок, теперь-то у них все на лад пойдет. Как тебя господь пожаловал! Такой молодец, что на́ тебе! Ростиславна к владыке Василию спосылала, просила завтра во всех церквях плечеевских молебен святому Георгию в благодарность отслужить.

– Только меч… – Всеволод начал постепенно припоминать, кто случилось, но мысленно смотрел осторожно, как бы сквозь ресницы, чтобы не увидеть лишнего. – Я его… сломал?

– Говорят, сломался он. Князь его в ларь прибрал. Пусть кузнецы посмотрят, может, перекуют, и будет опять как новый.

Челядинка принесла из погреба холодной сметаны в горшочке, Лексана помазала Всеволоду горящее лицо, шею и грудь, потом дала выпить отвара ромашки и мяты. Перекрестила:

– Спи, желанный мой, сил набрайся.

– А ты чего здесь сидишь, мать, я ж не дитя. Дома небось ждут.

– Да кто там дома – один Ахромеич остался. Небось спит давно. Я уж тут до утра побуду. Нету у тебя ни матушки, ни жены, так и я сгожусь на что.

– Я не так уж хвор, чтобы со мной нянчиться. Ступай сама спать.

– Вон, на лавке лягу, если сморит. Ты засыпай, я пока посижу.

Всеволоду было и неловко, и отчасти приятно, что жена его кормильца сидит возле него. Бодрая, разумная Лексана имела опыт ухода за больными детьми и внуками, и с ней Всеволод чувствовал себя под надежной защитой. Честно говоря, бодрости ему не хватало: он ощущал легкий жар во всем теле, боль в затылке, жжение на коже лица, на шее, на груди и на правой руке. Сколько он мог рассмотреть при свечах, на руке кожа покраснела неровными пятнами.

– Это что у меня? – Он показал руку Лексане. – Где я обжечься успел?

– Ты не помнишь? – Боярыня посмотрела на него с тревогой.

– Нет.

– Ты когда… ворога нашего саблей ударил… шейные жилы ему перерубил, на тебя кровью брызнуло. Ты весь в крови был, лежал как мертвый, челядь, глуподыры эти, решили, что и из тебя дух вон, гвалт подняли. Пока Ахромеич не прибежал, подступиться к тебе не смели. Он сердце послушал, бьючие жилы пощупал, жив, говорит. Князь тогда велел тебя понять и сюда нести. Я прибежала, кровь с лица тебе смыла, мы тебя раздели, раны ни одной не нашли. Ни царапины. Только голову зашиб, когда упал, и эти пятна… Горяча была кровь змиева?

Всеволод зажмурился и застонал от воспоминания. Но тут же у стона появилась другая причина – боль, и он усилием воли разгладил лицо.

– Елкин пень! Зачем я это вспомнил! Будто кипятком плеснули… нет, ядом кипящим. Не диво, что все болит… Вот еще беда! Хорошо, глаза не выжгло!

Он передернулся, представив, что остался бы после своего подвига слепым.

– Я тебе оставлю в горшке воды со льдом, и вот ветошка чистая. Будет жечь – намочи и прикладывай. А пока давай спи.

– Мне бы в баню. От этой крови змиевой охота кожу с себя содрать!

– Ночью не моются, да и пар при ожогах вреден, только хуже будет. Я ветошкой все обмыла, где была та кровь. Ветошку сожгла. Будет сильно болеть, завтра деда Фларя тебе привезем, пусть пошепчет.

– Да из Фларя знахарь, как из меня епископ! Шел бы он в елкин пень! Позвали его свадьбу оберегать, а он огненного змия проворонил, старый хрен! Зубы растерял, а все в знахари мостится! Нет силы – так бы и сказал!

– Ну, другого найдем, посильнее! – успокаивала его Лексана. – Спи, завтра сыщем тебе знахаря хорошего. Мало ли их наплодилось, хитрецов…

– Я одного знаю хорошего. Ваулка Волчий Сват звать. Вот тот всем хитрецам хитрец.

– Сохрани боже к этому бесу посылать! – строго возразила Лексана. – Знаешь, отчего у него прозвание такое – Волчий Сват? Про него болтают, он целые свадьбы в волков обращал.

– Да это небось болтовня. – Всеволод закрыл глаза, уже ощущая спасительную истому сна.

– Не скажи. Тебя еще на свете не было, а я своими глазами видела, как жених на свадьбе волком стал. Ваулка ли оборотил, другой кто – не докажешь, а что есть такие чары, это истинная правда…

Всеволод слышал в голосе Лексаны застарелую печаль и понимал: ей больше не хочется болтать о старине. Отогнав все мысли и расслабившись, он стал погружаться в сон. Завтра будет новый день – уже без лукавого змия.

Когда он заснул, Лексана еще долго сидела рядом, но глядела не на парня, а в дальний темный угол. Перед ней проходили былые горести, и сама ширина пропасти, отделявшая от них, говорила: ничего уже не исправить.

Глава 2

Прошло три дня с тех пор, как Ильян на глазах у Елесы принял своей огненно-змииный облик и умчался, но он так и не вернулся на отцовскую заимку и никаких вестей о себе не подавал. Елеса каждую ночь спала вполглаза, то и дело таращилась в темноту в стороне оконца, надеясь увидеть знакомое мерцание. Летом часто бывало, что домашние не видели Ильяна много дней подряд: днем он бродил со стадом, а ночью носился где-то по своим загадочным змиивым делам. Порой рассказывал, какого труда ему стоило в засушливую пору отбить дождевую тучу у других огненных змиев и пригнать ее, как дойную корову, на миловские поля, чтобы она там покормила посевы