Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Что это? – смеясь сквозь слезы, спросила она.

– Да я весь в сметане, как блин! – тоже смеясь, с досадой ответил Всеволод. – Как брызнула на меня змиева кровь… обожгла, как кипяток, на лице вон, на шее, на руку тоже попало. Жжет и чешется, мочи нет. Меня Лексана Богуславна с ночи сметаной мазала, потом еще тертой моркови с яичным белком принесла, и просто яйцом мажет. Скоро меня печь можно будет, как колобок!

Апракса закусила дрожащую губу. Всеволода облило не змиевой кровью. Это был кровь его родного брата, и эта хворь – божий знак. Подгибались ноги от мысли, что будет, когда смысл этого знака сделается очевиден всем.

– У нас еще… – пробормотал она, – когда обожжешься чем… овсяной мукой лечили. У меня нянька была, Мам… Она так лечила: овсяную муку водой развести и прикладывать.

– Меня, помню, в детстве квашеной капустой обкладывали, – припомнил Иерофей.

– Да вы меня съедите! – засмеялся Всеволод. – Буду весь в сметане, в яйце, в овсянке да еще в капусте! Моченое яблоко в рот осталось всунуть.

Иерофей перекрестился, и все разом вспомнили жареного поросенка на свадебном столе… Отметили каждый про себя: змия избыли, князь помирился с женой – даже сейчас ее обнимает, – но отчего-то радости нет. Какое-то лихорадочное веселье наполняет двор, многие отмечают у себя легкий жар, нехорошее разгорячение крови. То ли от нездоровья Всеволода, то ли от памяти недавних ужасов, то ли от близости Святок, но у всех было такое чувство, что грозовая туча не ушла и еще играет молниями прямо над головами.

Феофания вела себя тихо. Ильян был с ней ядовито-любезен, вслух радовался за нее, что уже вот-вот Апракса сама примется за управление двором и Феофания будет свободна уединиться в монастыре. Феофания поддакивала: мол, только того и желает. Привыкшая властвовать всем и всеми, она растревожила силы, которыми не смогла управлять, и это подорвало ее гордый дух. Апракса, уже было поверженная, все же выиграла битву за сердце Романа, но Феофания радовалась тому, что Роман стал прежним, – и даже бодрее, веселее прежнего. Она и в самом деле хотела теперь перебраться в Георгиев монастырь, избежав обвинения в наведении порчи, – и довольно. Пусть только Святки пройдут…

Первый, второй, третий вечер поддельный Роман на глазах у всего двора удалялся на ночь в покои супруги. Челядь и бояре переглядывались, подмигивали, Ратимир опять стал отпускать шуточки, которыми провожают новобрачных. Избыв змия, князь вступал с Апраксой в супружество заново. Шептались: а как же приплод тот… змиев? Да может, нет никакого приплода, а от любви змиевой княгиня хворала? Ну, теперь-то она поправится!

Однако вид княгини не обещал скорого возвращения здоровья. Она по-прежнему была бледна, слаба, и все замечали, что высидеть рядом с князем обед в столовой палате ей удается из последних сил. Большую часть дня она лежала, и князь сидел возле нее, развлекая беседой. Каждый день князь самолично выносил Апраксу на руках из терема, укладывал в сани на перины, укрывал медвежьей шкурой и вез кататься. И погода была такая, о какой в эту пору можно только мечтать: мягкое солнышко, легкий морозец. С князем ездили бояре с женами и детьми, целый поезд из пары десятков нарядных саней весело мчался над Окой. Развевались ленты и цветные платки, трубили рога, звучали песни и азартные крики. Словно вернулось свадебное гулянье: состязались в быстроте, катались с гор. В Плечеев возвращались в первых сумерках и сразу садились за богатый стол. Пировали до ночи, и бояре дивились: никогда прежде они не видели своего князя таким веселым и общительным. А что он даже не спрашивал о делах, так какой же болван тьмутороканский станет докучать делами человеку, который только что вернул себе любовь молодой жены?

– Ты что же, хочешь насовсем князем остаться? – шептала Апракса, когда они с Ильяном были наедине в ее опочивальне.

– А как же? Я же слово дал тебя не покидать до самой смерти. Чем из меня князь плох? – Ильян смеялся, и в полутьме было видно, как пламя перебегает по его зубам.

– Но что же ты в этом понимаешь, в княжьих-то делах, ты же бес! – Апракса смеялась, чуть задыхаясь, и запускала пальцы в его волосы. – Это тебе не тучки небесные пасти!

– Чего не понимаю, ты мне подскажешь. Ты же у меня умница, истинная княгиня, всем премудростям обучена, да?

Ильян бережно укладывал Апраксу на постель и принимался целовать. Его любовный пыл был подстать молодому новобрачному, и то, что Апракса не блистала красотой – худая, бледная, быстро устающая даже от простого разговора, – его ничуть не расхолаживало. В каждом его взгляде на Апраксу была любовь, в каждом слове нежность, в каждом касании – неистощимая страсть. Страсть, слишком жгучая для того ветхого сосуда, в который превратилась Апракса. Уже два-три раза в его объятиях ее накрывала горячая вспышка, она теряла сознание и до утра лежала в беспамятстве, а при свете дня приходила в себя медленно и с трудом. Но она не желала думать, к чему все это их приведет – и в опочивальне, и в престольной палате. Ее уносила огненная река, которой она не могла и не хотела противиться. У нее был только Ильян. Образ прежнего мужа, настоящего Романа, ушел во тьму забвения и не тревожил ее.

Глава 3

Одно огорчало плечеевцев: князев брат, Всеволод, в этих увеселениях не участвовал и даже не выходил из своей горницы. Лексана рассказывала, что здоровье его не так уж худо, – легкая лихорадка. Хуже было другое: красные пятна, похожие на ожог, никак не сходили с кожи. Они пылали на лице, на шее, на груди, на правой руке, – там, куда упали капли змиевой крови, – и никакие средства не помогали их свести, только облегчали жжение. В придачу они начали шелушиться; если Всеволод расчесывал их, появлялись кровавые язвочки. Всеволод знал, что с юности был хорош собой, привык к восхищенным взглядам девок, а то и женщин старше себя. Он никогда бы в этом не признался, но мысль об уродливых красных пятнах на лице весьма его мучила, и он стыдился показаться на люди.

К нему приходил дьякон Арефа с кандией из собора и кропил святой водой.