Читать книгу - "Горничная для двух Ли. Том 2 - Лика Русал"

– Я позову господина Кима, – Джунхёк достал телефон. – Пусть отнесут её в комнату и дадут успокоительное.

Он сделал звонок. Говорил коротко, отрывисто. Затем убрал телефон в карман.

– Идёмте, – повторил он.

Мы пошли на кухню. Втроём. Медленно – я всё ещё держалась за стены, ноги плохо слушались. Доён поддерживал меня с одной стороны, Джунхёк – с другой. Они не смотрели друг на друга, но их руки встретились за моей спиной, когда я споткнулась на ступеньке.

Пирог, который мы нашли на столе, оказался горячим, с малиной и корицей. Горничные испекли его к утру – не знали, что мы вряд ли сможем оценить их старания. Но мы ели. Молча. Сидя за большим столом в пустой кухне, где утренний свет смешивался с паром от чашек.

Я смотрела на Доёна: он ковырял пирог вилкой, не поднимая глаз. На Джунхёка: он пил чёрный кофе маленькими глотками, будто это лекарство.

Камень в моём кармане пульсировал спокойно и равномерно. Впервые за долгое время его тепло не пугало, а успокаивало.

Через несколько часов начнётся ритуал. У нас будет один шанс.

Но сейчас – сейчас мы просто завтракали. Втроём. В доме, который стал нам домом. Настоящим – не магическим, не проклятым, а просто старым, тёмным, тёплым. И этого было достаточно.

Глава 13

После завтрака Джунхёк поднялся первым.

Он не сказал ни слова – просто встал, отодвинул стул, поставил пустую кофейную чашку на поднос. Движения отточенные, привычные, тысячу раз повторённые за годы управления домом, людьми, сделками. Но я заметила: пальцы дрогнули, когда коснулись фарфора. Лёгкая дрожь – почти незаметная, если не всматриваться. Я же всматривалась.

Доён поднял лицо с красными, воспалёнными глазами. Он не спал – это было видно по каждой морщинке вокруг век, по тому, как медленно он фокусировал взгляд. Мальчишка, которому двадцать. Который ещё год назад думал, что жизнь – это вечеринки, девушки и лёгкие деньги. Который за последние недели состарился на десять лет.

– Пойдёмте в малую гостиную, – предложил Джунхёк.

Доён посмотрел на отца, потом на меня, потом снова в тарелку. Ковырял остатки пирога вилкой, но не ел. И наконец неохотно кивнул.

Я встала. Ноги ещё дрожали, но уже не так сильно. Еда и чёрный кофе с корицей сделали своё дело – силы возвращались медленно, как вода в пересохший ручей, но возвращались. Камень Равновесия я пристроила на небольшую цепочку на груди. Доён помог зафиксировать его в железной огранке, и теперь артефакт едва заметно нагревал кожу, почти успокаивающе. Я нащупала его через ткань рубашки, сжала пальцами.

– Пойдёмте, – в унисон за Джунхёком повторила я и кивнула Доёну, чтобы он не отставал.

Мы вышли из кухни и пошли по длинному коридору первого этажа.

Я знала этот путь: мимо гостевых комнат, где когда‑то пряталась от Доёна после той ночи; мимо портретов предков Ли – их взгляды провожали меня, осуждающие, холодные; мимо высокой вазы с сухими ветками, которая стояла в нише у поворота. Я каждый раз спотыкалась об неё взглядом, и каждый раз она казалась мне гробом.

Тишина. Ни суеты слуг, ни шума гостей. Только наши шаги отдавались эхом от высоких потолков. Три пары ног. Три разных ритма.

Джунхёк шёл впереди – прямой, собранный, но я видела, как напряжены его плечи под белой рубашкой. Доён плёлся сзади, опустив голову, руки в карманах брюк. Я – между ними, как всегда между ними.

Джунхёк открыл дверь в малую гостиную и пропустил нас внутрь.

Комната оказалась самой тёплой во всём особняке. Небольшая – квадратных пятнадцати метров, не больше. Низкие кожаные кресла, массивный дубовый стол, на котором стояла старая лампа с зелёным абажуром. В углу – напольные часы с маятником, который медленно качался влево‑вправо.

И очередной камин.

Камин занимал почти всю дальнюю стену: сложен из тёмного камня, с резной деревянной полкой. В углях ещё дотлевал огонь – не яркий, а умирающий, тихий. Красные прожилки бежали по чёрным головешкам, иногда вспыхивали, рассыпались искрами и снова затихали.

На стенах – старинные гравюры с охотничьими сценами: всадники, собаки, загнанный олень. На подоконнике – герань в глиняном горшке. Настоящая, с зелёными листьями и алыми цветами. Единственное цветущее пятно в этой комнате, где столько лет принимали тяжёлые решения.

Джунхёк закрыл дверь. Щёлкнул замок – резко, решительно.

– Садитесь, – сказал он, указав на кресла.

Доён опустился в ближайшее – вжался в кожаную спинку, вытянул ноги, уставился в потолок. Я села напротив камина. Угли отдавали сухое, ласковое тепло – оно проникало сквозь одежду, сквозь кожу, согревало кости. После атмосферы Чиока это было практически сравнимо с блаженством.

Джунхёк не сел. Остался стоять у камина, прислонившись плечом к высокой полке. Скрестил руки на груди. Долго молчал – так долго, что я начала считать удары маятника.

Один. Два. Три. Десять. Двадцать.

Тишина давила. Не враждебно – тяжело, как одеяло, которое накинули на плечи. Я слышала, как потрескивают угли, как тикают часы, как Доён дышит – неровно, иногда замирая, будто забывает, что нужно вдыхать.

– Мне 38 лет, – наконец произнёс Джунхёк то, что мы и так знали.

Я не стала перебивать. Видела, как напряжены его пальцы, сцепленные в замок, как поблескивает пот на виске, хотя в комнате прохладно, и как дёргается кадык, когда Джунхёк сглатывает.

– Я думал, что к этому возрасту перестану бояться. Научился не бояться сделок, врагов, смерти. А вот правды… Правды боюсь до сих пор.

Доён не шевельнулся. Только сжал челюсти – так сильно, что желваки заходили под кожей.

– Что ты…

– Доён, – Джунхёк посмотрел на сына, перебивая его невысказанный вопрос, – ты знаешь меня с рождения. Когда твой отец пришёл ко мне и попросил защиты, он знал, что Мокёль попытается обмануть его, знал, что должен защитить себя. Не учёл лишь одного: что твоя мама в тайне ото всех также заключит сделку и умрёт в родах, оставив сына одного и не дождавшись любимого человека…

В комнате стало тише. Я перестала дышать.

– Он заключил сделку с Мокёлем, – продолжал Джунхёк. – Хотел богатства, влияния, чтобы обеспечить тебя и твою мать. Типичная история – жадный дурак, который не прочитал мелкий шрифт. Он думал, что переиграет демона. Думал, что сможет выкрутиться. Мокёль любит таких – самоуверенных, а потому слепых.

Джунхёк замолчал. Посмотрел на огонь – угли вспыхнули