Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

брусничном, вышитом золотыми цветами, с длинными золочеными рясками на очелье. В руках с искрящимися перстнями держала шелковый платочек. Глядя ей в лицо, Роман с трудом ее узнавал. Пятна румянца на щеках казались следами от огненных змиевых поцелуев, в глазах горели искры змиева огня. То ли недуг ее изменил, то ли печали, а может, ожидаемое дитя-змиевич, но вместо юной девушки с умным и дружелюбным взглядом перед ним сидела взрослая женщина, а в глазах ее вместо прежнего трепетного уважения светилось презрение и… жалость?

Не диво, что лов у Романа не задался. В ясный день дружина легко добралась до глядеевских угодий, но мысли всех были заняты не столько дичью, сколько вчерашними россказнями Ваулы Волчьего Свата. «Тоже порядочная была дичь!» – ворчал Всеволод, но даже младший князь принял эти россказни близко к сердцу и напрасно изображал безмятежность. Роман только и думал об услышанном. Хитрец Ваула не просто так болтал – он знал, о чем его хотят спросить. И дал ответ. Но как применить его к делу? Если Апракса изначально была мертвой и видимость жизнь в ней поддерживает нечистый, то где взять икону святого или апостола, чтобы сказала ему: «Изыди!» Куда, в какие монастыри везти возлюбленную змия? Об этом можно было посоветоваться с владыкой, но тогда придется выложить всю правду. А что до другого способа…

Сидя напротив Апраксы, скользя взглядом по ее драгоценным ряскам, золотому шитью платья, Роман очень ясно представлял, как берет саблю и рубит эту женщину сверху вниз, чтобы напополам. И как полезут из тела разные гады, в которых обратится нечистый…

– Как здоровье матушки Феофании Ростиславны? – спросила Апракса, и Роман опомнился: напросился в гости, а сидит молчит, как пень. – Что же она к пению не вышла ради праздника?

– Печальные у нас праздники выходят. – Роман бросил на жену беглый взгляд, собираясь с духом. – Хворает наша бабка. А виной тому… огненный змий.

– Вот как? – Апракса широко раскрыла глаза в показном удивлении. – Не старовата ли Феофания Ростиславна для таких гостей? Твоего деда уж лет тридцать на свете нет? Неужели все тоскует? От этого верное средство есть – позвать попа умного, чтобы отчитал. Недели за три, говорят, отчитывают.

Любой бы рассмеялся предположению, что богомольная старуха Феофания зазывает к себе змия любострастными помыслами. Но у Романа душа загорелась: своей хладнокровной насмешкой Апракса оскорбила бабку, а сама, как видно, не боится и не стыдится говорить о своем бесовском любовнике.

– Я другой способ слыхал. – Роман прямо глянул в лицо Апраксе, его глаза вспыхнули, и она почти узнала того Романа, которого полюбила во Вронске. – Взять саблю вострую да разрубить напополам ту женку, которой нечистый дух владеет! Как полезут из нее змеи и гады всякие, в них нечистый дух выйдет.

– Станешь свою бабку рубить? – Апракса двинула углом рта, показывая усмешку.

Несколько мгновений они сверлили друг друга глазами. Роман видел, что она поняла намек, но ничуть не боится. Так живая она или нет?

– Апракса… – Роман зажмурился и потер глаза. Сказать прямо ему уже было легче, чем дальше умалчивать, кружить и таиться. – Весь Плечеев о змие знает. И куда он летает, знает. Ты душу свою губишь и мою честь… Весь дом наш… Хоть ради отца и матери твоих… Изгони ты этого гада летучего. Если ты живая… крещеная душа…

– А ты не верил? – тихо спросила Апракса. – Ты с первой ночи думал, что я мертвая? Боялся, что я тебя съем?

«Добрый молодец, я тебя съем!»

Каждую жилку и мышцу Романа пронзил холод и ощущение собственной хрупкости, будто его тело превратилось в тонкую льдинку. Как понимать эти слова – как признание, что он был прав? Как опровержение? Он жаждал знать это, но не мог заставить себя поднять на нее глаза, будто взгляд приколотили к полу. Ее голос звучал негромко и равнодушно. Так, должно быть, разоблаченная нечисть говорит свое: «А, догадался…» Взгляни он сейчас на нее – вместо человеческого лица увидит череп.

– Посмотри сюда, – с мягкой непреклонной властностью велела Апракса.

Роман повиновался против воли – ожила привычка повиноваться другому властному женскому голосу. Апракса показывала ему на ладони что-то маленькое, зеленое, цвета полежавшей в земле бронзы.

– Что это?

– Это колечко мое обручальное. Не знаю, кто его из старой могилы вынул. Твоя бабка его мне в подушку подложила – в последнюю ночь перед венчанием. Обручила меня с мертвецом, оттого ты меня и увидел мертвой.

Роман уставился на простое дешевое колечко в ее руке, такое неуместное рядом с золотыми самоцветными перстнями на пальцах. Да, оно весьма походило на вынутое из могилы. Но все прочее, что она сказала…

– И ты думал, что я мертвая, да? И смирился. Испугался ты меня, жены твоей венчанной. Были бы на мне чары – кому же их снять, как не тебе?

– Но что я мог… – прохрипел Роман, отталкивая мысль о бабкиной вине в порче как непосильную. – Правда, что ли, саблей тебя рубить? Ты этого хотела?

– Я тебя любила. Ждала, что ты меня полюбишь, как жену положено любить. В сказках за женой за тридевять земель идут, у Кащея ее отбивают. А ты… даже не пробовал. Вот оттого змий и пришел на твое место. Где не было любви человека… туда пришла любовь змия.

– Но что я могу сделать? Как этого змия теперь избыть? Оружие его не берет. Псалтирь читали – не затворили ему путь. Ты знаешь, где на него сила есть?

Апракса молчала, и в ее молчании мог быть какой угодно смысл.

– Прилетит он – выспроси, где его гибель. Я тогда… Что в силах человеческих… И если избудем змия, я тогда… – Роман рвался между неверием, страхом и надеждой, что все еще может быть хорошо. – Я…

Он и хотел, и не мог пообещать, что после змия станет ей настоящим мужем. Как Ваула, что получил свою купеческую дочь, когда младший брат с того света снес змею девять голов огненным мечом.

Но Всеволод-то живой… А княгиня Апракса теперь напитана силой змиева огня: прикоснись к ней другой мужчина – сгорит.

Апракса все молчала, будто взвешивая его слова на мысленных весах.

– Я уже спрашивала, – сказала она наконец. – И ответил змий: погибель ему будет от Георгиева плеча и Георгиева