Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Так вот почему…

Апракса прижала обе руки к груди, боясь от этого открытия рассыпаться на части. То, что говорил Ильян, было дико, неимоверно, и она не поверила бы, если бы не помнила, с каким страхом смотрел на нее Роман – в те несколько ночей, когда в ее спальне был настоящий Роман, – как умолял ее молчать. Как брезгливо отшатывался, когда она пыталась к нему прикоснутся. Избегал разговора – не только с ней, но и другими ближниками.

– Кого же… она испортила? – дрожащим голосом спросила Апракса. – Меня? Или его?

– Ты, моя лебедь, как была прекрасна, так и осталась. – Ильян нежно погладил ее о руке, потом по бедру. – А он смотрит на живое и видит мертвое. Тем все счастье свое и загубил.

– Я знала, что это все Феофания. Только не знала, как…

Апракса протянула руку и осторожно взяла колечко. Кольцо из могилы, сделавшее ее мертвой невестой… на мертвой свадьбе. Ее замужество было безнадежной затеей с самого начала. Все равно что сеять хлеб в песок.

Вдруг она со злобой швырнула кольцом в сторону окна, закрыла лицо руками и закричала. Ильян обхватил ее, повалил лицом в подушку, чтобы заглушить крик, обнял и стал качать, как дитя, что-то успокоительно шепча…

***

К Введению17 Роман вернулся в Плечеев. Богатой добычей он похвалиться не мог – отроки говорили, что лову мешала дурная погода, – и выглядел особенно задумчивым и встревоженным. Ради праздника Апракса с утра велела себя одеть как подобает и отправилась в собор на пение. Она не знала, что Феофания, тоже было собравшаяся, через оконце увидела во дворе Апраксу в собольей шубе из приданого, и передумала: дескать, ноги не держат, останусь. Бледное лицо молодой княгини пятнал нездоровый румянец, глаза лихорадочно блестели, но она приветствовала Романа гордо и уверенно.

Слухи об огненном змие к тому дню уже широко разошлись по Плечееву – такое зрелище, как пламенное облако в полночь над теремом, ведь не может оставаться незамеченным. Поначалу рассказам не верили; один, двое, трое приходили убедиться своими глазами, есть змий или нет. С каждой ночью людей собиралось больше. К этому времени уже десятки горожан в полночь стояли у княжьего двора и наблюдали, как огненный змий выныривает из темноты на востоке и принимается играть: свивается в кольца и спирали, показывается ручейком, рассыпается искрами, потом облако искр меняет очертания, превращается в цветы и снова рассыпается дождем, прежде чем опасть на кровлю и исчезнуть под испуганно-восхищенный ропот зрителей. Теперь в его посещениях никто не сомневался, оттого и на Апраксу смотрели, как если бы она сама была змиева рода – со страхом и почтением. И каждый уверял, что знал все наперед, что с первого появления Апраксы в Плечееве угадал, что она за женщина.

Но Апракса не замечала этих взглядов. Ей не было дела до толпы, да и всего рода человеческого. Феофания не вышла, спряталась, как жаба под корягу, и она, молодая Романова княгиня, держалась как единственная госпожа, чью честь и власть никто не оспаривает. Даже Роман не поднимал перед ней глаз, и в это утро Апракса впервые ощутила в своих руках признаки той силы, которая могла бы сделать ее в Плечееве второй Феофанией, владычицей и над городом, и над мужем.

При встрече перед крыльцом, в окружении бояр и отроков, Апракса окинула Романа изучающим, холодным взглядом. Будто сравнивала с кем-то. Потом улыбнулась, но не ему, а своим мыслям, и Романа кольнуло неприятное чувство, что в мыслях княгиня молодая ему чести не воздает. Возможно, это и заставило его прислушаться, когда после обедни боярыня Лексана Богуславна решительно к нему приступила.

Роман чувствовал себя как человек, которого злобный зверь теснит в огонь. Страшен был терем Апраксы – где жена-мертвеница миловалась с бесом; страшен был и Плечеев, уже без стеснения требовавший, чтобы он, князь, взялся за эту беду, пока не погибла вся земля Плечеевская. Это же требование он слышал в смутном ропоте голосов, по большей части женских, когда в окружении отроков-бережатых шел через площадь к Борису и Глебу. Но Роман с детства привык к мысли, что он за все в ответе и переложить свои заботы не на кого. Терем Апраксы виделся ему преддверием пекла, но впереди уже мелькали Святки, и ничего не оставалось, кроме как сцепить зубы и шагнуть туда.

– Пойди к ней, Романя! – молил его Всеволод, слышавший, что говорила Лексана. – Не саблей же ее рубить! А если потом оживить не сумеем? И как Святославу вронскому объяснять, почему молодую жену зарубил? Тот сразу полки соберет и войной пойдет, да и весь род рязанский с ним. Хорошее выйдет замирение!

– Свяченой водой…

– Свяченая вода в любой церквушке есть, но что-то я не слышал, чтобы от нее мертвецы оживали. Оживляет не вода, а только воля божия. Святым угодником надо быть, чтобы побрызгал и оживил!

– Что-то Волчий Сват на святого не похож.

– Так он небось и наврал, как воз наклал.

– А если он правду сказал: уж коли змий возле бабы угнездился, то мужу там места нет! – сорвался Роман, сам стыдясь этих опасений, что отдавали трусостью. – Ляжешь с ней – а он явится и задушит. Может, я у нее третий муж, а змий так за ней и таскается! У меня нет брата на том свете, чтобы с огненным мечом стоял!

– Я бы постоял с каким хочешь мечом! Да только где… – Всеволод запнулся. – Я, Романя, еще кое-что выведал. Он, Ваула, утром передал, как уходил: мол, где такой меч взять, чтобы змия рубил, он не знает, а знает сам змий. И пусть, мол, та женка, к кому он летает, у него выведает. Не хочешь у нее оставаться, не надо. Но хоть вели спросить, где погибель змиева. Может, враг наш сам выдаст. Они ведь, бесы, хитры, да не умны. Говорят так…

Темнело, когда Богдалец пришел в покои Апраксы и передал просьбу от князя с ней повидаться. Апракса ответила благосклонно, и Романа ввели в переднюю горницу, ярко освещенную восковыми свечами в серебряных подсвечниках на стенах и на столе под скатертью малинового шелка. Апракса сидела на лавке, уже не в том платье, в каком ходила к обедне, но тоже богатом,