Читать книгу - "Утаенный меч - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

если бы наш дед Всеволод Ростиславич противу змия встал, то ему бы бог и меч достойный дал?

И он уже мертв, добавил Всеволод про себя, как тот Ивашка или Урвашка из Ваулиной байки. Погибнув в более молодых летах, чем Роман сейчас, тот Всеволод вполне сошел бы за его младшего брата. Если бы Роман не побоялся войти в опочивальню Апраксы в первую ночь по снятии венцов, может, увидел бы и отрока Георгия с мечом, и поединок того со змием, и проклятье с молодой княгини было бы снято…

Но эта мысль слишком напоминала упрек – не винит ли он старшего брата в трусости? – и Всеволод со стыдом ее отогнал.

– Поскольку змий – существо не нашего мира, то и меч на него из иного мира потребен, – улыбаясь, подтвердил отец Клавдий.

– У Всевушки был меч, – шмыгнула носом Феофания, успокаиваясь наконец. – Только никто же не ведает… Мне думается, ангел господень его меч забрал, чтобы ворогам тем проклятым не достался, когда он душу свою невинную чрез ожерелье златое изронил...

Всеволод вздохнул. Ангелу-то меч зачем? Воротил бы…

– Ты вот что! – Феофания оживилась, ее тусклые глаза немного заблестели. – Поезжай, свет мой желанный, в Георгиевский монастырь, там на могилке Всевушкиной помолись, авось по воле господней он тебя наставит, где меч сыскать на змия!

– Будь по-твоему, Ростиславна. – Всеволод грустно поклонился. – Если он не наставит, то я уж не знаю кто…

***

Вокруг Плечеева лежал снег, Ока встала, и на Избоище Всеволод поехал верхом. С собой взял пару отроков, Корнилу и рыжего Орешу. По льду спустились на несколько верст до деревянного креста, обозначавшего подход к монастырю. У мостков, где инокини стирали, темнела прорубь, от нее тянулись следы ног и полозьев: на саночках везли бочку. По следам и поехали – тропа скрылась под снегом. Тяжело, как видно, двум инокиням было волочь санки с бочкой по свежему снегу, но они добрались до места раньше и Всеволод их не увидел.

Ворота были заперты, но Корнила постучал и объявил, кто и зачем. Всеволода впустили, и он вошел с Корнилой, оставив лошадей с Орешей. На Введение сюда приезжало на службу немало народа из города, но сегодня двор между воротами, храмом и длинным рядом рубленых келлий пересекали отдельные цепочки следов – инокини ходили на службу и немного по хозяйству.

Хорошо зная дорогу, Всеволод обогнул храм, подошел к той стороне, где под стеной в могильной яме, выложенной камнем, был когда-то поставлен гроб его двоюродного деда и тезки. Сейчас холмик укрыло одеяло белого пуха, торчал только крест, тоже немного заснеженный. Надпись на нем Всеволод знал наизусть: его заставляли ее читать, едва он научился различать буквы.

– «Господи спаси и помилуй отрока Всеволода, – крестясь, по привычке прочел Всеволод на память, не вглядываясь в буквы, за сорок лет уже изрядно затертые ветрами и непогодой. – Его сестра и мать Анна поставили крест. Сделал Марх».

И подумал: и по нему такой крест поставят, не одолей он змия. Только вместо «сестра и мать Анна» напишут «бабка его Феофания и брат Роман».

Всеволод стал молиться. В храме было тихо: литургия кончилась. Вокруг стояли тишина и покой, только перекрикивались вороны на деревьях. Никто ему не мешал, инокинь было не видно и не слышно: они своими делами занимались с другой стороны собора, отгороженные от мирских гостей. Где-то там дымила монастырская поварня, веяло свежим хлебом, а здесь Всеволод был один, не считая Корнилы: тот почтительно стоял поодаль и тоже все крестился.

– О, всехвальный, святый великомучениче и чудотворче Георгие! – зашептал Всеволод. – Призри на ны скорою твоею помощию и умоли Человеколюбца Бога, да не осудит нас, грешных, по беззакониям нашим, но да сотворит снами по велицей своей милости…

Он молился, глядя на серый разлапистый крест ноздреватого камня, на пушистый снег. Закрыл глаза, мысленно видел: вот сейчас появится отрок в белых одеждах и протянет ему меч…

– Моли бога о мне, святой угодниче божий Георгий, яко аз усердно к тебе прибегаю, скорому помощнику и молитвеннику о душе моей…

Осторожно Всеволод поднял веки, чтобы не ослепнуть от сияния господня посланца… ничего не увидел. Заснеженный холмик, серый крест. Вот прилетела малая птичка-воробей, села на крест, повертела головой, улетела, сбросив немного снеговой пыли. Птицей умершая душа приходит. Но что же она ничего не сказала? Всеволод повернулся, пытаясь проследить за ней взглядом, но птичка пропала в зарослях у тына.

Им все сильнее овладевала растерянность. Вот могила отрока Всеволода-Георгия, вот крест. И никакого внятного знака. Он как-то не так молится? Богу неугодна его самонадеянность? Тот самый отрок Всеволод, которого его учили почитать с младенчества, был совсем рядом, вот под этим снегом… и молчал, как мертвый.

– Ну, что же, брате? – вырвалось у Всеволода. – Что молчишь? Скажи… помоги, совет дай. Где мне взять тот меч – змиеву погибель?

Тишина, только ветер шумит в деревьях у тына, сдувает мелкий снег с ветвей, мечет снежинки Всеволоду в лицо. И эта тишина ясным голосом сказала ему: мертвое – мертво. Оно может воодушевить, вдохновить, благословить, но с того света светлый отрок не придет с мечом. Против нынешнего ворога встанут только нынешние живые.

– Господин, пойдем. – Кто-то легонько тронул его за локоть. – Студено здесь, пойдем в церкви еще помолимся.

Всеволод обернулся: Богдалец-заботник. Вздохнув, пошел за отроком. Обогнул храм, поднялся по широким ступеням, прошел притвор, где висели на продольных жердях колокола, вошел в сам храм.

Вон он, Георгий, великий и святой мученик господень. Большая икона в серебряном окладе с разноцветными камнями сияла яркими красками: белый конь, алый плащ, бронзовый доспех всадника, золотые кудри. Маленький зеленый змий – такой ничтожный под копытами коня, козявка, а не змий. Где есть отвага и любовь, там всякий змий до козявки умаляется… Всеволод глубоко вдохнул, видя себя на берегу озера, откуда вот-вот вынырнет чудовище. А перед ним у воды стоит тоненькая юная дева в багряных царских одеждах и, сжав руки у груди, молит его скорее уходить отсюда, чтобы не погибнуть вместе с ней. Да разве он ушел бы? Даже зная, что не одолеет, все равно не оставил бы ее одну… Пусть бы змий их обоих разом глотал.

– Безначальный, живоносный, бог мира сего, – зашептал Всеволод, будто тот отрок на иконе подсказывал ему слова, –