Читать книгу - "Ветры над усадьбой «Литтл Балморал» - Софи Жомен"

глаза – такие зеленые, такие бездонные, такие пленяющие, что я борюсь с острым желанием поцеловать ее прямо здесь, под кроваво-красным кленом, призвав в свидетели осень, – ведь мы раз сто делали так тогда, в далекой юности. Но я беру себя в руки.

– Лучше пойдем, как бы твои пенсионеры не наделали там бочку тыквенного пюре.

Мы возвращаемся вместе, и мне приходится избегать понимающего взгляда Жака, осуждающего взгляда Жинетт и, главное, взгляда Федры – слишком он меня волнует.

Я решил остаться здесь на две недели скорее ради развлечения, а еще чтобы расставить все точки над «i», но все вышло из-под контроля. Уже.

Я клялся себе, что больше никогда не позволю ни одной женщине завладеть моими чувствами, клялся, что останусь свободным и беззаботным. Будь у меня голова на плечах, я бы ни на минуту здесь не задержался, а рванул бы в Париж. Можно сделать это прямо сейчас, зачем тянуть?

Но мимо меня проходит Федра, и я чувствую аромат нашей юности.

С ней я с радостью навсегда остался бы дурак дураком.

С ней я остался бы живым.

13

Федра

Жизнь – череда неожиданностей

21 октября

Я спала очень плохо и тревожно[9] из-за невыносимого скрипа, доносившегося с чердака. В конце концов, открыв глаза, я вижу странный свет из окна. Вечером я не задернула шторы намеренно, ради света, сочащегося изнутри расставленных повсюду тыквенных фонарей. Мартина посоветовала мне свечи, которых хватает на целых двенадцать часов: мол, открываешь глаза, а они мерцают, приятная картина. Но я все равно встаю с комом в горле, и тому есть несколько причин.

Первая: мне придется поспешить в магазин к Элизабет, к самому открытию, чтобы понять, что случилось девять лет назад с моим письмом Адаму. Я верю его словам о том, что сам он был совершенно ни при чем и что знать не знал ни о каком письме, но задаю тысячи вопросов себе и немного побаиваюсь узнать ответы. Почему ему не вручили мое письмо? Почему его порвали и кто это сделал? Как оно оказалось в этой коробке? Зачем его туда спрятали? Какова роль Элизабет во всем этом? Ответит ли она мне или поклялась свято хранить чью-то тайну? Кажется, у меня развивается паранойя…

Вторая причина моего маловменяемого состояния – сам Адам. Я никак не могла перестать вспоминать, как мы с ним сидели на скамейке под тополем, как соприкоснулись наши пальцы… Адам словно пустил по мне заряд тока. Я не думала, что почувствую то же самое, что девять лет назад, это было так давно… Но стоило ему меня коснуться – и я все вспомнила. То, как на меня действовало тогда прикосновение его кожи к моей, то, какие у него нежные руки, какое сладкое дыхание, как от него пышет жаром. У меня появилось чувство, что внутри меня пробудилось нечто невидимое, зароненное так давно…

Я почувствовала себя дурочкой, и мне стало страшно. Страшно, потому что это было незапланированное пробуждение, а дурочкой я себя почувствовала потому, что не считаю свое чувство взаимным. Когда я сказала Адаму, что рада ошибиться на его счет, он ничего мне не ответил, сознательно проигнорировал этот разговор.

Лучший способ уйти от этого странного состояния – не оказываться в нем, воспротивиться буре чувств, которые не охватывали меня уже так долго. Теперь я взрослая, ответственная женщина с серьезными обязанностями. Моей единственной целью должен оставаться «Литтл Балморал».

Отреставрировать его – и поскорее уехать.

Я делаю глубокий вдох и иду в ванную. Сейчас самое полезное для меня – душ.

В 8:30 утра, выйдя из душа, я предполагаю, что Адам уже проснулся и, наверное, готовит завтрак. Не хочу с ним пересекаться: он увяжется за мной, а это совсем ни к чему. Мне нужно одной, без свидетелей, разобраться со всей этой историей, касающейся моей семьи.

Я торопливо одеваюсь, беру сумку и плащ и покидаю дом не через входную дверь, а через высокое окно своей комнаты, как делала когда-то, не желая, чтобы тетка узнала о моем уходе. Сажусь в машину и уезжаю, не оглядываясь.

Выезжая из ворот, я вижу целый ряд тыквенных фонарей, выложенных на соломе под почтовым ящиком. Эта очаровательная картина напоминает мне то, как выглядят в октябре улицы Квебека.

Я подъезжаю к магазинчику Элизабет еще до девяти утра, но он уже открыт, и я без колебания захожу. В этот раз хозяйка не удивлена моим ранним появлением. Мне даже кажется, что она меня ждала.

– Здравствуйте, Федра, я ждала вас с нетерпением.

Так и есть!

– Здравствуйте, Бабетта, вы, выходит, знаете, зачем я здесь?

– Безусловно! Идемте, насладимся последним в году солнечным теплом. – И она заводит меня в свою подсобку.

Мы пересекаем комнатушку, служащую одновременно кухней, складом и бухгалтерским кабинетом. Элизабет открывает заднюю дверь – и мы попадаем в очаровательный садик с цветущими, не по сезону бодрыми с виду гортензиями. В садике стоят на квадрате зеленой травы стол и металлические стулья. Судя по заварочному чайнику в центре стола, загадочная Элизабет Пине действительно меня ждала.

– Садитесь, Федра.

Я качаю головой.

– В этот раз мне не до чая, мне нужны просто ответы, очень вас прошу.

– Вы не правы, чай – уже ответ на все, так что сядьте.

Чувствую, у меня нет сил оспаривать ее приказы. Я сажусь и смотрю, как она наливает мне ароматный чай.

– Мелисса, имбирь и морковь – общепризнанная тонизирующая смесь. Вместе с зеленым чаем это то, что вам нужно, я чувствую. Угощайтесь. – Она поднимает крышку, на тарелочке лежит шотландское песочное печенье. – Сама испекла, обожаю обмакивать печенье в чай.

– Благодарю, но сейчас мне не до этого. Хотелось бы сразу перейти к делу, не сердитесь.

Она уступает.

– Я вас слушаю.

– Объясните, как к вам попали клочки бумаги, оказавшиеся в коробке.

– Здесь нет ничего сложного. Когда у Ренаты случился инфаркт и она попала в пансионат, я помогала ей там устроиться, придать ее палате хотя бы немного индивидуальности. Она попросила меня привезти ей, среди прочего, шкатулку, которую я отдала вам в это воскресенье. Я еще не знала, что в ней, но ваша тетя была уверена, что в нужный момент она должна будет попасть к вам. Вот и попала.

Я удивленно расширяю глаза.

– И все?

– Да, все просто, сами видите.

Я тру себе переносицу и по-ученически поднимаю руку.

– Этого мне недостаточно, Бабетта. Вы сами сказали, что «еще» не знали, что