Читать книгу - "Тревожность – это нормально. Как устроена тревога, почему она полезна и когда она вредит - Трейси А. Деннис-Тивари"

лежат в освещении проблем религиозных и расовых предрассудков, часто предметом обсуждения становились эти темы. Цель создания безопасного пространства состояла в том, чтобы дать людям возможность поделиться истинными мыслями и чувствами, не опасаясь осуждения, но при этом понимая, что они надеются измениться. Поэтому, когда белый руководитель признается, что чувствует страх перед чернокожим сотрудником из-за его расовой принадлежности, или когда чернокожий руководитель признается, что злится на коллегу-американку азиатского происхождения, потому что считает, будто она извлекает выгоду из кумовства (непотизма), а он нет, они делятся этими мыслями, полагая, что их не обвинят в расизме. Цель состоит в том, чтобы дать и получить честную, а иногда и неприятную обратную связь, которая поможет измениться.

В XXI веке само понятие безопасных пространств радикально изменилось. Теперь им запрещено быть эмоционально незащищенными, потому что они предназначены для защиты чувств людей – от расизма, сексизма, предвзятости и разжигания ненависти, а также от мнений, дебатов и конфликтов, которые некоторым кажутся неприятными.

Возможно, некоторые из нас впервые услышали о безопасных пространствах из статьи 2015 года в New York Times. В ней Джудит Шулевиц[24] описала дискуссию в Брауновском университете по поводу запланированных дебатов между авторами-феминистками Венди Макэлрой и Джессикой Валенти о концепции культуры изнасилования. Валенти – сторонник идеи о том, что преобладающие в США социальные установки нормализуют и умаляют значение сексуализированного насилия, а Макэлрой с этим не согласна. Некоторые студенты университета утверждали, что Макэлрой не следует приглашать в качестве докладчика, потому что, независимо от их присутствия на дебатах, ее точка зрения нанесет эмоциональный ущерб студентам, особенно тем, кто пережил сексуализированное насилие, а также тем, кого беспокоит ее точка зрения.

Хотя попытка отстранить Макэлрой от участия в дебатах не увенчалась успехом, президент университета Кристина Паксон отреагировала на опасения студентов, организовав дополнительную беседу о культуре изнасилования – без дебатов – и создав безопасное пространство, где те, кого задела эта тема, могли расслабиться и прийти в себя. Там звучала успокаивающая музыка, были приготовлены печенье, подушки и одеяла, а также присутствовали студенты и сотрудники, готовые оказать эмоциональную поддержку. Некоторые из участников боялись вспоминать о личной травме, а другие – о боли, вызванной спорами о докладчиках. Как рассказал корреспонденту New York Times один студент, уединившийся в безопасном пространстве: «Я чувствовал, что на меня обрушилось множество точек зрения, которые на самом деле идут вразрез с моими убеждениями».

Стоит отметить, что приравнивание инакомыслия к эмоциональному ущербу противоречит первоначальному замыслу безопасных пространств. В ходе тренинга чувствительности в безопасных пространствах ведутся сложные беседы, которые облегчаются при помощи самоограничения, воздержания от суждений, честности и обратной связи. На фанатизм и предвзятость скорее указывают, чем избегают их. Разговоры могут быть трудными, особенно если люди честны друг с другом. Безопасные пространства сегодня, напротив, превратились в места, где сложные темы считаются опасными и поэтому исключаются, поскольку вызывают дискомфорт и тревогу.

В спорах о безопасных пространствах есть два основных момента. С одной стороны, возникает вопрос о том, не делают ли студентов более инфантильными требование создания безопасных пространств в университетских кампусах и характеристика противоположных мнений как эмоционально вредных? Не подрывает ли это свободу слова? Некоторые утверждают, что безопасные пространства способствуют возникновению эхо-камер, в которых мы окружены единомышленниками и изолированы от идей, бросающих вызов нашим или противоречащих им, что является препятствием на пути к демократическому идеалу свободного обмена идеями.

С другой стороны, действительно ли некоторые эмоционально неприятные идеи причиняют психологический вред? Здесь уместна практика предупреждений о триггере[25]. Это, по сути, предупреждения о том, что произведение содержит тексты, изображения или идеи, которые могут быть неприятны некоторым людям, особенно в контексте сексуализированного насилия и психических заболеваний. Они уже много лет являются частью интернет-сообществ, в первую очередь для людей с посттравматическим стрессовым расстройством, которые, возможно, захотят избежать всего, что напоминает им о травме.

Но именно недавно использование этих предупреждений в школьном классе спровоцировало споры. Некоторые ученые опасаются, что предупреждения о триггере учат студентов избегать неприятных тем, ставя под угрозу их способность рационально подходить к идеям, аргументам и спорным, по их мнению, взглядам. Однако по этой же причине многие профессора – ярые сторонники таких предупреждений. Они считают, что предупреждения дают учащимся возможность подготовиться к острому напоминанию о травме или потенциально неприятной теме, чтобы они могли справиться с реакцией и продолжить обучение. Другими словами, они считают, что во власти сильных эмоций, или воспоминаний, вызванных травмой, или приступа паники от студента нельзя ожидать, что он будет трезво мыслить, не говоря уже об обучении.

Однако имеющиеся на сегодняшний день данные свидетельствуют о том, что предупреждения о триггере не помогают справиться с проблемой и могут даже навредить. В исследовании 2021 года группе студентов вуза и интернет-пользователей перед просмотром негативного материала были представлены предупреждения о триггере, и эти участники сравнивались с группой, которая не получала аналогичных предупреждений. Участники обеих групп сообщили о схожем уровне негативных эмоций и навязчивых мыслях, независимо от того, получали ли предупреждение о триггере или нет и сообщали ли о травме в прошлом. В исследовании в 2018 года несколько сотен участников были случайным образом распределены на группы, получившие и не получившие предупреждения о триггере перед чтением литературных отрывков, которые отличались потенциально тревожным содержанием. Участники группы, получившей предупреждение, сообщали о повышении уровня тревожности, особенно когда они верили, что слова могут причинить вред. Это говорит о том, что предупреждение о триггере может непреднамеренно подорвать эмоциональную устойчивость и стать причиной еще большего стресса.

Установка предупреждений о триггере и ограждение себя от некоторых тем – и от тревоги, которую они вызывают, – похоже, приносит мало пользы и может даже усугубить ситуацию. А если предупрежден – не значит вооружен, то предупреждение об опасности сильных эмоций может лишь укоренить убеждение, что они приносят нам вред.

Эпоха тревоги

От средневековой церкви до эпохи Просвещения и медицинских учреждений нас так основательно учили истории тревоги как болезни, что мы выучили ее наизусть, все главы и стихи.

Каждая эпоха продвигала идею тревоги как болезни в ущерб представлению о ней как о нормальной человеческой эмоции. Мы были твердо убеждены, что тревога и страдание идут рука об руку. Тревога остается «злым духом страха» Бертона.

Если вы сомневаетесь в этом, обратите внимание на то, как мы, специалисты в области науки и здравоохранения, превратили борьбу с тревогой и ее искоренение в индустрию, будь то терапия, фармацевтика или обучение медитации. Мы провели тысячи серьезных экспериментальных исследований, разложив тревогу по полочкам, разработали золотые стандарты доказательной терапии и лекарств для притупления этой