Читать книгу - "Тревожность – это нормально. Как устроена тревога, почему она полезна и когда она вредит - Трейси А. Деннис-Тивари"

и интерпретации, тем лучше себя чувствую. Мне нравится сидеть и погружаться в эту историю прошлого, как в теплую ванну.

Прошедшее время, медленное и повествовательное, дает возможность создать удобную историю для рассказа. Настоящее время – это извилистый поток переживаний. Оно динамично, полно импульса, стремится к развязке, которая еще не наступила, но которую мы так ждем.

Потерянный рай

Непременное условие тревоги – будущее время. Когда мы испытываем тревогу, вопрос «Что будет дальше?» носит как позитивный, так и отрицательный характер. Как будто будущее – это слабый радиосигнал. Когда мы крутим регулятор настройки, пытаясь найти нужную «волну», тревога подталкивает настроиться на канал, представляющий желаемое будущее. Действительно, удивительный человеческий мозг – наш симулятор реальности – эволюционировал не для того, чтобы неожиданно натыкаться на будущее, а чтобы представлять и создавать его.

Вот почему, если мы хотим расслабиться и отдохнуть, будущее время, вероятно, не лучший выбор. Как мы увидим в главе 10, здесь правит настоящее время. Но если вместо этого мы хотим довести дела до конца и спланировать то, что для нас важно, мы не можем выбрать ничего лучше, чем будущее время, пусть и в правильных дозах. Именно это делает тревогу одновременно защитной, продуктивной и главной движущей силой человеческих достижений и изобретательности. В начале этой главы мой сын Кави спросил: «Почему одни и те же явления вызывают и тревогу, и надежду?» Я ответила: «Мы тревожимся, только когда нам не все равно. А нам есть о чем переживать».

По иронии судьбы, как мы увидим в следующей части, некоторые из величайших достижений – в области языка, философии, религии и науки – неуклонно подрывали нашу способность использовать тревогу для достижения того, что нам важно. Нынешние представления о тревоге почти превратили ее из преимущества в недостаток. Почти.

Часть 2. Как нас ввели в заблуждение по поводу тревоги

Глава 4. История тревоги как заболевания

Как мы уже поняли, тревога – это не просто вспышка на эмоциональном экране; люди созданы для того, чтобы испытывать тревогу. Тревога биологически заложена в нас, как древний защитный механизм, и неразрывно связана с глубинной потребностью в общении с людьми. Тревога отличает нас от животных. Без нее мы, возможно, никогда бы не стали строителями цивилизации – или даже не выжили бы как биологический вид.

Но, похоже, мы испортили отношения с тревогой. Смотря на себя сегодняшних, в XXI веке, мы видим, что даже к самому легкому чувству тревоги относимся как к бремени. Мы так боимся тревоги, что готовы на все, лишь бы избежать или подавить ее.

Мы относимся к ней как к болезни.

Превращение тревоги из полезной эмоции в нежелательное явление произошло не в одночасье. Потребовалась тысяча лет, чтобы заставить себя поверить в то, что этот эволюционный триумф – болезнь, извилистым путем ведущая к безумию и ужасу. Чтобы рассказать об этом, мы должны начать с истоков современной медицинской науки. Погрузимся в Темные века.

Тревога в Средневековье

В эпоху раннего Средневековья в Западной Европе Римская империя находилась на последней стадии распада, и католическая церковь заняла центральное место в жизни людей, определяя все: кому они поклонялись, что ели, когда работали, что думали о жизни, смерти и загробном мире.

В то время значение слова «тревога» не имело ничего общего с сегодняшним. Тогда люди думали о ней как о телесном ощущении, заключенном в этимологических корнях этого слова – латинском angere («душить») и еще более древнем протоиндоевропейском angh («болезненно сдавленный»). В отличие от нынешнего времени, когда мы свободно используем это слово для описания любого стресса или беспокойства, средневековые термины, обозначавшие тревогу, почти никогда не использовались в разговорной речи – anxietas на латыни, anguish на английском, anguisse на французском и angst на немецком и скандинавских языках.

Однако церковь изменила ситуацию: тревога стала центральным компонентом духовной жизни. При помощи этого слова описывали мучительные страдания души, попавшей в ловушку греха, страстно жаждущей искупления и напуганной вечными адскими муками, которые так изысканно описаны в поэме Данте Алигьери «Божественная комедия» в XIV веке.

Действительно, первые строки «Ада», первой книги «Божественной комедии», пробуждают какую-то потустороннюю тревогу, когда главный герой, поэт Данте, заблудившийся в темном лесу, начинает страшное путешествие по девяти кругам Ада и Чистилищу к Раю:

Земную жизнь пройдя до половины,Я очутился в сумрачном лесу,Утратив правый путь во тьме долины.Каков он был, о, как произнесу,Тот дикий лес, дремучий и грозящий,Чей давний ужас в памяти несу!(«Ад», «Песнь первая, 1–6»)[17]

Каждый круг Ада – это город, построенный вокруг определенных пыток, словно спланированное городское пространство, и чем глубже Данте погружается, тем тяжелее грехи – от огненных озер и раскаленных песков до распятий, погребения в открытых могилах и погружения в желчь. Написанная на разговорном итальянском языке, украшенная поразительными иллюстрациями, «Ад» описывает простым языком вечные муки, которые грешники будут испытывать в загробной жизни. Поскольку ужасы Ада и угроза вечного проклятия стали доминировать в сознании людей Средневековья, тревога стала их привычным спутником. Она встала в один ряд с другими ключевыми понятиями воскресной проповеди, такими как надежда, вера, совесть, чистота и спасение.

По мере того как одухотворялось значение тревоги, менялись и способы ее лечения. Теперь целители души, католические священники, предписывали и проводили исповедь, епитимью и молитву. Как учил Святой Августин, «Бог может облегчить ваши беды, только если вы в своей тревоге присоединитесь к Нему».

Эта концепция тревоги как духовного состояния, требующего божественной помощи, стала общепринятой во всей Священной Римской империи, которая охватывала 48 стран, расположенных сегодня от Шотландии, через всю Европу, до Азии и Северной Африки. Однако вскоре очередная смена парадигмы подтолкнула тревогу к дальнейшему продвижению.

Просветленный или нет, вот он я

В XVII веке понятия свободы и индивидуализма заставили людей усомниться в старых обычаях и авторитетах. Sapere aude – «Дерзай знать» – стал девизом эпохи Просвещения. Мыслители и ученые бросали вызов строгостям церкви и часто подвергались за это сожжению на костре. Они использовали инструменты эмпиризма, научных наблюдений и математики для объяснения тайн мира природы и совершения новых технологических подвигов.

Одной из самых важных книг эпохи стала «Анатомия меланхолии», написанная в 1621 году Робертом Бертоном, университетским ученым и по совместительству библиотекарем. Хотя он представил книгу как медицинский учебник, энциклопедический обзор патологий эмоций был в равной степени наукой, философией и литературой. Состоящий из цитат древних медицинских авторитетов, таких как Гиппократ и Гален, он также был полон эмпирических наблюдений, тематических исследований и сочувственных описаний эмоциональных расстройств. Меланхолия не ограничивалась депрессией и включала в себя тревогу и ряд телесных расстройств, галлюцинаций и иллюзий. Бертон даже включил в список религиозную меланхолию, или недостатки религиозного чувства,