Читать книгу - "Тревожность – это нормально. Как устроена тревога, почему она полезна и когда она вредит - Трейси А. Деннис-Тивари"

в соседней палате взорвется бомба? (Мы выбрали твердую руку.) Каждую неделю я представляла лучший и худший сценарии, обсуждала со специалистами все непредвиденные обстоятельства и старалась, насколько это возможно, спланировать каждую деталь лечения сына. И конечно, я волновалась: как, черт возьми, мы справимся с этим?

В конце концов, именно беспокойство помогло нам выстоять. Это была самая эффективная подготовка. Оно помогло мне выжить эмоционально, потому что я никогда не переставала верить, что, если буду планировать, работать и думать достаточно усердно, наш сын будет жить и развиваться, хотя и знала, что полный контроль над будущим – это иллюзия. Беспокойство было обусловлено верой в то, что мы можем бороться за выживание сына перед лицом болезни, которая еще недавно была неизлечима.

Не поймите меня неправильно: беспокойство не всегда полезно. Хроническое и сильное скорее мешает, чем помогает создавать желаемое будущее. Например, беспокойство – ключевой компонент самого распространенного из тревожных расстройств – генерализованного тревожного расстройства (ГТР). В прежние века это заболевание называли панофобией, или «боязнью всего на свете». В этом есть смысл, потому что человек с таким диагнозом беспокоится о чем угодно: о событиях в мире, финансах, здоровье, внешности, семье, друзьях, школе, работе. Это отнимает много времени. Всеобщее беспокойство мучительно еще и потому, что кажется неуправляемым и постоянным, словно вечный двигатель в сознании. Такое сильное слепое беспокойство пугает, будто может привести к психическому или физическому срыву.

В 2004 году исследователи из Университета Пенсильвании продемонстрировали эту опасность. Они попросили людей с диагнозом «ГТР» сделать две совершенно противоположные вещи: во-первых, подумать о том, что их действительно беспокоит, и, во-вторых, сосредоточить внимание на дыхании, чтобы расслабиться. При выполнении дыхательного упражнения они записывали, по-прежнему ли им досаждают мучительные переживания. Оказалось, что это не помогало: испытуемые не могли сосредоточиться, были обеспокоены, напряжены и утомлены. Другими словами, они не могли избавиться от беспокойства. В крайнем проявлении оно становится настолько автоматическим, что мы беспокоимся даже в моменты безопасности и расслабления.

«Выбери себе приключение»

Размышления о будущем могут и помочь, и помешать, но устремление мыслей вперед, к моменту, который еще не наступил, всегда имеет определенное эмоциональное значение; возможно, мы чувствуем дрожь неуверенности, повышенную концентрацию внимания и учащенное сердцебиение или небольшой выброс адреналина, когда собираем ресурсы для подготовки к неизвестному. Сознание «перешло» в будущее время, где неуверенность, тревога и надежда живут бок о бок.

Эта симуляция заряжает энергией. Прошлое и настоящее время не могут дать такого ощущения остроты или срочности. Тревога говорит нам, что ожидание будущего может быть плохим, поэтому лучше добиться желаемого результата. Это мало чем отличается от сюжета серии книг «Выбери себе приключение»[16].

Как только дата операции сына была назначена, мой мозг принялся за работу, планируя: мы наймем машину и отправимся в больницу в 6:00 утра. Это позволит добраться туда заблаговременно, и нам не придется беспокоиться о дороге. После регистрации мы встретимся с медсестрой, и я смогу задать все интересующие меня вопросы. Я запишу все вопросы накануне, на случай если не буду способна мыслить здраво по приезде. После встречи с медсестрой анестезиолог расскажет о процедуре и даст Кави наркоз, который погрузит его в сон. Это будет облегчением: мне не придется думать о том, страшно ли ему. Стоит ли мне нести Кави в операционную? Ему будет лучше или хуже, если мама передаст его в руки хирургической бригады?

Если его понесу я, перейдите на страницу 22. Если мой муж – на страницу 55.

Возможно, не лучшее время для черного юмора. Но если представить, что будет дальше, и выбрать один из возможных вариантов, я представляю операцию сына в будущем. Беспокойство и планирование выходят на передний план. Мысли движутся быстро. Несмотря на то что это всего лишь мысленная стимуляция, сердце бьется быстрее, будто готовится к знаменательному событию. Я чувствую тревогу, надежду, страх, смятение и другие чувства, когда сталкиваюсь с неопределенным будущим, но при этом кажусь себе собранной. Возвращаясь в настоящий момент, – даю себе передышку, чтобы не закопаться в беспокойстве, – я не забываю об опасности, с которой мы столкнемся, но чувствую себя вдвойне готовой сделать все возможное, чтобы прийти к хорошему результату.

Я воспринимаю операцию совершенно по-разному с точки зрения прошедшего и настоящего времени. В настоящем времени меня захлестнул поток мыслей, чувств и идей – как об операции, так и о других вещах: «О, нет, отдать его в руки хирургов самой – ужасная идея. Я не уверена, что смогу его отпустить. А эта огромная светлая комната, полная сверкающих металлических инструментов, – я сейчас либо упаду в обморок, либо меня вырвет. Надеюсь, меня не стошнит на доктора! Ладно, катастрофа предотвращена, он в операционной. Я просто должна помнить, что все будет хорошо. Наш хирург – лучший. Для него такая операция – как прогулка по парку. Теперь мне просто нужно пройти в комнату ожидания. Так, вот и комната ожидания. Здесь очень, очень тихо. Люди перешептываются в углу. Где мой муж? О, вот и он. Я так благодарна, что наши друзья и семья здесь, с нами. Этот кофе ужасен на вкус, и меня тошнит от него еще сильнее. Почему я не могу перестать его пить? Сколько времени прошло? Час? Три? Хирург открывает дверь? Операция закончена? Нет. Это он? Нет. Сейчас? Нет. Когда это закончится? Почему от кого-то так сильно пахнет духами?»

Мысли скачут галопом.

Однако в прошедшем времени время замедляется и растягивается по мере того, как я рассказываю историю операции самой себе. В одной версии рассказа я фокусируюсь на череде чувств: холодящий страх, который я испытывала в ожидании; проносящиеся в голове мучительные фантазии о том, как врач разрезает грудную клетку Кави, вскрывает ее и останавливает его крошечное сердечко, чтобы прооперировать; растущее изнеможение с течением времени; и, к счастью, невыразимое облегчение, когда хирург наконец вышел и сказал нам, что операция прошла идеально.

В другой версии прошлого были особые детали и образы, которые определяли опыт: антисептический вид комнаты ожидания; визит анестезиолога, который порекомендовал – я не шучу – сходить в отличную закусочную на углу, пока мы ждали (как будто мы могли есть!); когда дверь открылась и это оказался не хирург, как мы надеялись, а наш друг, мы почувствовали прилив спокойствия; а после операции, когда Кави восстанавливался в больнице и чувствовал себя хорошо, наступил момент уверенности в том, что он не только поправится, но и будет расти и радоваться жизни. Чем больше я вспоминаю и пересказываю позитивные детали прошлого, перебирая одни и те же моменты, добавляя то тут, то там детали