Читать книгу - "Тревожность – это нормально. Как устроена тревога, почему она полезна и когда она вредит - Трейси А. Деннис-Тивари"

Этот стиль называется внутренним стабильно-глобальным, потому что мы приписываем хорошие события нашим, а не чужим усилиям (внутренним, а не внешним), верим, что так будет почти всегда (стабильно, а не нестабильно), и уверены, что так будет в любой ситуации (глобально, а не конкретно). Эти атрибуции распространяются на будущее; это то, чего мы можем ожидать от завтрашнего и последующих дней. Думайте об этом как об управляемой неопределенности. Исследования показывают: то, что, по сути, является ошибкой в мышлении, способствует здоровой эмоциональной жизни.

И наоборот: отказываясь от иллюзий контроля над позитивными событиями, мы с большей вероятностью впадаем в депрессию. Депрессия даже выворачивает наизнанку этот здоровый атрибутивный стиль, так что мы считаем, что позитивные события вызваны внешними, нестабильными и специфическими причинами, – а значит, хорошие вещи происходят случайно, мы их не контролируем, только иногда. Трудно смотреть в такое будущее.

Тревога, в отличие от депрессии, включает в себя и усиливает внутренний стабильно-глобальный стиль. Испытывая тревогу, даже сильную, мы все равно верим, что можем сделать так, чтобы в нашей жизни происходили хорошие вещи. И самое распространенное умственное действие, которое помогает тревоге достичь этого, – это то, с чем мы все знакомы.

Беспокойство.

Беспокойство – это вера в то, что мы можем управлять будущим

Большинство из нас, в том числе я, в быту используют слова беспокойство и тревога как синонимы. Но с точки зрения психологии это совершенно разные вещи. Тревога – это смесь физиологических ощущений, поведения и мыслей. Ощущения – «бабочки в животе», комок в горле, общее чувство возбуждения – возникают в нашем теле. Поведение – это наши действия при реакции на угрозу – сражаться, убежать или замереть.

Тем временем мозг пытается осмыслить, почему мы тревожимся и что с этим делать. Этот мыслительный процесс мы и называем беспокойством. В нем есть «осмысленность», которой не всегда обладает тревога. Тревога может быть беспричинной, без какого-либо видимого объекта или фокуса: «Я тревожусь, но не уверен почему, и это меня расстраивает, поэтому я пытаюсь успокоить себя, например, глубоким дыханием или, что, возможно, менее мудро, бокалом вина». Беспокойство, напротив, носит острый и целенаправленный характер: «Я беспокоюсь, что не смогу заплатить за квартиру. Я беспокоюсь, что умру от той же болезни, что и дедушка». Беспокоясь, мы все еще можем потянуться за бокалом вина, надеясь, что это поможет, но также готовы сделать что-то действительно полезное, например спросить себя: «Что мне теперь делать?»

Беспокоясь, мы начинаем понимать, как справляться с ситуациями, вызывающими тревогу. Нужно придумать, как заработать больше денег, чтобы заплатить за квартиру. Я должен пойти к врачу и сдать анализы, чтобы понимать, есть ли у меня предрасположенность к заболеванию. Беспокойство раздражает, оно назойливо, потому что его единственная цель – помочь нам понять, как бороться с угрозами и чтобы в итоге все было хорошо.

Вы можете испытывать тревогу, не беспокоясь, например, когда тревожные чувства рассеянны и расплывчаты, их трудно определить, но не можете беспокоиться, не испытывая тревогу. Чтобы изучить эту эмоцию, исследователи фактически инструктируют людей, как беспокоиться, просят их подумать о чем-то конкретном. За этим, как правило, следует ощущение тревоги. Указания следующие:

– На момент сосредоточьтесь на ощущениях своего тела: на дыхании, сердцебиении, мышцах (обратите внимание на плечи и мышцы лица), как вы сидите или стоите (напряженно или расслабленно). Затем сосредоточьтесь на своих мыслях: о чем вы сейчас думаете?

– Теперь перечислите три вещи, которые вызывают у вас тревогу, и выберите ту, которая заставляет вас тревожиться сильнее всего. На протяжении минуты думайте только о наиболее сильном факторе, вызывающем тревогу. Полностью погрузитесь в мысли о нем. Если можете, подумайте о деталях: образы, худшее, что может случиться, и что вы собираетесь с этим делать.

– По истечении минуты переключите внимание обратно на свое тело. Бьется ли ваше сердце чуть быстрее, чувствуете ли вы слабость, жар, скованность или сухость в горле? Участилось ли ваше дыхание? Порхают ли у вас в животе «бабочки»?

Очевидно, что беспокойство не самое приятное чувство. Оно может легко усугубить тревогу, заставляя нас думать о неприятностях и неопределенности, вызывая телесные реакции «бей/беги». Если беспокойство не приносит радости, почему мы продолжаем его испытывать? Потому что есть один конкретный аспект, который ощущается исключительно хорошо: беспокойство заставляет нас чувствовать, что мы что-то делаем. Когда мы испытываем тревогу, беспокойство запускается, чтобы ускорить мысленное моделирование будущего, заставляя нас планировать дальнейшие действия. И поскольку нам приятно верить, что мы можем контролировать будущее, мы продолжаем беспокоиться.

Я не понаслышке знаю о природе беспокойства, основанного на мышлении, планировании и контроле, поскольку пережила самое тревожное событие в жизни: узнала о врожденном пороке сердца сына.

В ожидании нашего первенца Кави мы узнали, что у него серьезное заболевание и ему потребуется операция на открытом сердце уже через несколько месяцев после рождения. Может показаться очевидным, что беспокойство вписывается в это уравнение. Менее очевидным является тот факт, что беспокойство было одним из моих лучших – хотя и самых изматывающих – друзей того года: с момента постановки диагноза до операции и выздоровления ребенка, которому не исполнилось и полугода. Ужас, который я испытывала, не был особенно полезным. Моя свободно распространяющаяся тревога была чуть полезнее, потому что придавала сил продолжать идти вперед. Но именно эта тревожная часть моего беспокойства позволяла быть на шаг впереди опасности, которая грозила сыну, если бы мы не оказали ему необходимую медицинскую помощь. Беспокойство заставляло меня думать о том, как увеличить шансы на успешную операцию и свести к минимуму вероятность худшего исхода.

Я так беспокоилась. Еще будучи беременной, я переживала о прогнозах и о том, насколько недееспособным Кави будет после рождения. Я снова и снова пыталась представить, каково это – ухаживать за больным ребенком; я хотела быть похожей на олимпийского пловца, но в материнстве, где ты гребешь в гонке, цена победы в которой – здоровье сына. Я погрузилась в режим сбора информации: читала все когда-либо опубликованные статьи о диагнозе Кави, изучала блоги сообществ, посвященных врожденным порокам сердца, и задавала медсестрам и врачам миллион вопросов во время еженедельных дородовых осмотров, отслеживая прогресс на УЗИ и эхокардиограмме.

Беспокойство помогало планировать. Операция должна была состояться, когда ему исполнится несколько месяцев, а не сразу после рождения, чтобы дать его сердцу время вырасти и окрепнуть, поэтому мы наняли няню, чтобы продлить время ухода за ним дома. Я беспокоилась о поиске лучшего хирурга. Мы нашли несколько выдающихся врачей, и пришлось выбирать между ними – того, кто мог найти лучший подход к пациенту, или того, кто, как нам говорили, будет сосредоточен и у кого рука не дрогнет, даже если