Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

есть исчерпывающее осуществление права. Палач таким образом становится простым инструментом абстрактного закона, и его традиционный опыт больше не требуется. Ему не надо даже прикасаться к осужденному. Машина все сделает за него. Шарль-Анри Сансон даже жаловался на это: «Мы живем уже не в ту эпоху, когда казнь совершалась посредством меча или секиры, – утверждал он, отказывая неизвестному в просьбе попытаться спасти осужденного в обмен на 50 золотых монет. – Палач теперь всего лишь винтик в машине». Как он из-за этого переживал, видно из того, что вскоре он заговорил об этом снова: «Я жалкий винтик гильотины, винтик, который убивает»[50].

В выпуске Gazette nationale ou Moniteur univer-sel от 18 декабря 1789 года один корреспондент остроумно подметил, что машина и палач соотносятся так же, как личность судьи и выносимый им приговор: не имеет значения, чьими устами он произносится. «Замена палача механизмом, который, подобно закону, отделяет решение от судьи, – это инновация, достойная века, в котором мы будем жить, и нового политического порядка, в который мы вступаем»[51]. Гильотина – инструмент невидимого, но всеобъемлющего, чистого права и как таковая – символ нового политического мировоззрения: безличного привлечения к ответственности, вынесения приговора и приведения его в исполнение; она увеличивает дистанцию между человеком из плоти и крови и абстрактным правом. Для приговора безразлично, чьи уста его произносят. А для осужденного безразлично, кто заправляет эшафотом. Невозможно даже увидеть, как падает нож гильотины, настолько быстро это происходит. Он воплощение всеобщего права, невидимого, абстрактного закона.

Будь нож гильотины способен мыслить, он видел бы всех, на чью шею падает, одинаковыми. Абстрактному закону тоже безразлично, к кому его применяют. Но при этом оба они способны вызывать очень яркие чувства. Безличное право порождает тревогу, нейтральная структура гильотины вселяет ужас. Оба они чувствуются угрожающими, поскольку постоянно жаждут пищи: право становится правом вследствие того, что его применяют, гильотина – оттого и гильотина, что ее используют, поэтому она должна действовать непрерывно. Таким образом, гильотина становится живой конечностью того, кто применяет закон, но оказывает и обратное воздействие на того, кто ею пользуется, пока ее безжизненная структура не начнет диктовать палачу, который и так уже орудие в руках закона, что ему делать. Машина оживает, живой человек превращается в машину. Жозеф де Местр считал руководителей революции пассивными и механическими (mécanique)[52]. Они стали живыми гильотинами.

Прекрасно действующая структура гильотины регулярно побуждала выносящих смертные приговоры делать это все чаще и чаще. Шатобриан уже тогда видел, что за террор ответственна машина, секущая головы. Мадам де Сталь тоже писала: «Машина (machine) террора, пружины которой приводились в действие событиями, осуществляла свою власть сама по себе. Правительство было подобно ужасной машине, сеющей смерть: видно было лезвие, но не рука, которая им двигала»[53]. В середине XIX века англичанин Джон Уилсон Крокер увидит орудие казни точно так же. Он родился в XVIII веке (в 1780 году) и в юности начал собирать документы о Французской революции. Писатель с консервативными вкусами, он критиковал Теннисона так же, как и Китса, и уже в год выхода «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818) яростно на него обрушился. В 1843 году Крокер опубликовал в Quarterly Review обширное исследование о гильотине, которое в 1853 году вышло отдельной книгой под названием «История гильотины» (History of the Guillotine). Согласно его исследованию, как только «машина достигла своего механического совершенства», начались «массовые убийства», и «толпы людей были отправлены в мир иной только потому, что их так легко было туда отправить». Он цитирует Вольтера, который описывал своих соотечественников как «помесь обезьяны и тигра; то, что тигр преобладает, было достаточно доказано еще до введения гильотины; но без этого изобретения, облегчающего бойню, тигр гораздо скорее если и не насытился бы, то, по крайней мере, устал бы от бойни»[54].

Само по себе то, что устройство всегда под рукой, не дает уснуть тигру, таящемуся в его пользователях. Век спустя Альбер Камю в обширном исследовании, обосновывающем необходимость отмены смертной казни и озаглавленном «Размышления о гильотине» (Réflexions sur la Guillotine), заметил, что наказание деморализует, вместо того чтобы служить хорошим примером: «Она осуществляет кару, но ничего не предотвращает, лишь подстрекая жажду к убийству»[55]. Машина «оживает»: простое осознание того, что посредством ее легко убивать, без труда пробуждает жажду убийства даже в тех, в ком она в противном случае дремала бы вечно. «Я думаю, много самоубийств и убийств совершилось потому только, что револьвер уже был взят в руки»[56], – говорит повествователь в «Кроткой» Достоевского. Устройство оживает, машина укореняется в мыслях. Крокер заметил нечто такое, что позже еще более точно сформулировал Ницше. В 1882 году он купил пишущую машинку Malling Hansen, которая, однако, не оправдала его ожиданий, поскольку во время работы он обращал внимание не только на то, о чем писал, но и на машинку и ее действие. Часть его мыслей была занята самой машиной. «Наш пишущий инструмент работает над нашими мыслями вместе с нами»[57], – написал он после этого в письме.

Гильотина тоже думает вместе с человеком. Или даже думает за него. Она не только «разумная», но и «творческая». Она действует самостоятельно. Она андроид.

Жизнь после обезглавливания

Данте в восьмом круге Ада встретил бывшего трубадура Бертрана де Борна, который был наказан отрубанием головы:

Я видел, вижу словно и сейчас,

Как тело безголовое шагало

В толпе, кружащей неисчетный раз,

И срезанную голову держало

За космы, как фонарь, и голова

Взирала к нам и скорбно восклицала.

Он сам себе светил, и было два

В одном, единый в образе двойного,

Как – знает Тот, чья власть во всем права.

Данте со спутником последовал за усеченным телом, чья голова поведала им историю его греха, в наказание за который «мозг мой отсечен навек // От корня своего в обрубке этом»[58].

Так же носил свою отрубленную голову и безвинно обезглавленный юноша в стихотворении Шандора Петёфи:

Вот парень обезглавленный идет

И голову свою за чуб несет,

Кричит в окно судье: «Не я, не я,

А ты головорез! Держи, судья!»[59]

(«Я спать хочу и не могу уснуть…»)

Однако не только у грешников голова живет, думает и говорит отдельно от тела. После обезглавливания святые дюжинами, даже сотнями несли в руках свои головы, обычно возвещавшие славу Божию. Наиболее известен среди них живший в III веке святой Дионисий Парижский, который после того, как ему