Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

королевы, епископа, отца расценивается как простое человекоубийство (homicide)», – писал из-за Ла-Манша в 1790 году Эдмунд Бёрк, который, отвергая революцию, естественно, видел во всем этом святотатство (sacrilege)[40].

Однако без «святости» не может выжить ни одно общество; нет ни одного политического образования, которое не пыталось бы окружить себя мифами. Противники революции, например Жозеф де Местр, считали революцию Божьей карой, в то время как ее последователи праздновали ее как пришествие Мессии. С началом революции в Париже стремительно росло число групп, видевших в ней приближение Апокалипсиса, Царства Христа, Нового Человека: множество пророков, провидцев и прорицателей заполонило улицы – казалось, будто начался отсчет нового, неземного времени[41].

Лукас Кранах. Казнь святого Матфея. Ок. 1512 г.

Магическое мышление не оставило незатронутой и гильотину. Когда 21 января 1793 года казнили Людовика XVI, зрители, по словам очевидца, врача и психолога Филиппа Пинеля, толпились вокруг, чтобы промокнуть своими платками каплю крови и унести ее с собой на память. Гильотина стала алтарем нового бога. Вскоре ее стали называть Святой Гильотиной (La Saint Guillotine), более того, в 1794 году появилась карикатура (правда, не французского, а шотландского художника Исаака Крукшенка), на которой гильотину украшает надпись: «ЭТО МОЙ БОГ» («THIS IS MY GOD»)[42]. «Культ Разума» (Culte de la Raison), который начали зрелищно отправлять с ноября 1793 года, обернулся новой религией. Жорж Батай полтора столетия спустя, в 1947-м, в каталоге Международной выставки сюрреализма напишет: «Ночь – это тоже День, и отсутствие мифа – это тоже миф: самый холодный, самый чистый, единственно истинный миф»[43].

Еще одно предложение доктора Гильотена состояло в том, чтобы в случае высшей меры наказания избегать пыток, которые ранее считались само собой разумеющимися, и положить начало перерастанию казни в зрелищную церемонию, – самым известным примером таковой была казнь Робера-Франсуа Дамьена, еще живая в тогдашней памяти. Весной 1757 года Дамьен, планировавший покушение на Людовика XV, был подвергнут страшнейшим пыткам. Соглашаясь с Гильотеном, даже Шарль-Анри Сансон, знаменитый палач, находил аргументы в пользу того, что пытки осужденных, продолжавшиеся иногда и по нескольку дней, надо бы прекратить. Вместо расплавленного свинца, колес, лошадей и различных орудий пыток нужна, советовал доктор Гильотен, простая машина (d’un simple mecanisme). Два года спустя, 21 сентября 1791 года, запрет на пытки обрел силу закона, и осужденных разрешено было только обезглавливать. Всех одинаково. Во имя свободы, равенства и братства. Гильотина, посредством которой обезглавливают людей самых разных сословий, подобна Страшному суду: она гарантирует, что они равны не только в жизни, но и в смерти.

Но как обезглавить кого-то без пыток?

В 1792 году хирург и физиолог Антуан Луи, секретарь Королевской академии хирургии, заявил: «Построить такую машину просто, эффективность ее неоспорима. Обезглавливание, в соответствии с духом и намерением нового закона, происходит в считаные мгновения; это легко проверить на трупах и даже на живом ягненке»[44]. После этого было разработано устройство, которое некоторое время называлось луизеттой в честь Луи, но в конце концов – к вечной печали доктора Гильотена – обрело бессмертие под названием гильотины. Сооружение первого такого устройства, по предложению главного палача Шарля-Анри Сансона, было поручено жившему в Париже немецкому изготовителю роялей Тобиасу Шмидту. Внук Сансона в воспоминаниях описывает, что Шмидт и Сансон регулярно музицировали вместе; Шмидт играл на пианино, а палач – на скрипке. Идея создания гильотины возникла во время такого совместного музыкального занятия, между арией из оперы Глюка «Орфей и Эвридика» и дуэтом из оперы «Ифигения в Авлиде»[45]. Более подходящего момента и придумать было нельзя: в мифе Орфей был растерзан, а Ифигения принесена в жертву.

Первый вариант устройства был испытан 17 апреля 1792 года в больнице Бисетр на трех трупах – на этом мероприятии присутствовали палач Сансон и доктор Кабанис. После того, как подтвердилось, что устройство работает безупречно, Шмидт получил заказ на изготовление 83 гильотин. Когда позже он попросил о выплате ему отчислений за авторские права на полезные открытия и изобретения, положение о которых было введено в действие 7 января 1793 года, министерство отказало ему на том основании, что человечество содрогнулось бы, если бы за использование патента на такое варварское изобретение еще и платили[46]. Первая настоящая казнь состоялась 25 апреля 1792 года, через неделю после генеральной репетиции, «объектом печального эксперимента»[47], как писала тогдашняя газета, на Гревской площади стал преступник Николя Пеллетье.

Казнь Николя Пеллетье в 1792 г.

С тех пор гильотина оставалась на площади – палач Сансон только снимал по вечерам лезвие в целях безопасности и уносил его домой.

Парижане имели возможность убедиться в скорости и эффективности этого устройства. Доктор Гильотен еще 21 января 1790 года объявил об этом на заседании Учредительного собрания под громкий смех депутатов: «Господа, посредством моей машины я могу отрезать вам голову в мгновение ока, и вы не почувствуете ни малейшей боли». 8 июня 1792 года, по словам очевидца, гильотина была «быстрой, как молния, предзнаменование или предвестник грома. Не успеваешь и глазом моргнуть, как голова выпрыгивает на семнадцать-восемнадцать дюймов вперед от туловища»[48]. Гильотина была не только экономична, но и эффективна. После того как в августе 1792 года число политических казней возросло, стало возможным оперировать ею все быстрее. Как-то раз Сансон за 36 минут отрубил 22 головы. Однажды 21 жирондист был казнен за 26 минут, а в другой раз и того быстрее: 22 жирондиста – за 13 минут. 17 июня 1794 года удалось обезглавить 50 человек за 28 минут.

Мыслящая машина

В одном только Париже на гильотину были отправлены тысячи человек. Казнили их как на конвейере. Неудивительно, что все больше и больше людей жаловались на то, что нет уже прежней зрелищности, ради которой раньше стоило ходить на казни. Хотя в местах казни по-прежнему толпились зрители, обезглавливание, происходившее в мгновение ока, многих разочаровывало. Ни тебе колесования, ни сжигания на медленном огне, ни долгих пыток – лезвие убивает осужденного мгновенно. Десятилетия спустя Бодлер напишет, что «смертная казнь вытекает из мистической идеи, которая сегодня совершенно непонятна». Бодлер имел в виду человеческие жертвоприношения древности – такую архаичную культуру, по сравнению с которой XIX век виделся ему скорее упадком, чем прогрессом. Гильотина воспринималась как инструмент социальной справедливости; для Бодлера же важнее справедливости было всемирное равновесие, в основе которого – не справедливость, не юридические правила: «Цель смертной казни не в том, чтобы спасти общество – по крайней мере, в материальном отношении. Ее цель – (духовно) искупить как общество, так и грешника. Чтобы жертва была совершенной, необходимы согласие и радость осужденного»[49].

В случае гильотины, естественно, ни о чем таком нет и речи. Цель тут – не искупление, а полное, то