Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

всего лишь остатки жизненной силы, которые смерть индивидуума, разрушение личности не уничтожает одним махом в мышцах и нервах»[68]. Сознание не может быть локализовано в какой-либо части тела, ему не может быть отведено место в мозге, оно неотделимо от тела в целом, спорит он с Земмеррингом. То, что Земмерринг считает сознанием, эмоциями и болью, – согласно Кабанису, лишь остатки жизненной силы[69].

«Le moi», – пишет Кабанис. «Ich», – говорит Вендт. «Le moi» мы читаем и у Земмерринга. Отрубленная голова поставила перед современниками не меньшую проблему, чем вопрос о том, что такое личность, что такое «Я», что такое сознание. Говорят, что отрубленная голова Шарлотты Корде покраснела. Были и более ранние свидетельства о том, что отрубленная голова подавала признаки жизни. По словам очевидцев, губы Марии Стюарт шевелились еще четверть часа, как будто она хотела что-то сказать. Такие записи остались в числе курьезов. Вопрос, благодаря чему «Я» остается собой, сделался проблематичным только тогда, когда обозначить границы «Я» стало все труднее. После начала использования гильотины, с 1795 по 1825 год появилось по меньшей мере 50 медицинских исследований и книг, в которых изучалось, сохраняется ли у головы жизнь после обезглавливания[70]. Дюжины врачей начали заниматься этой темой. Однако вопрос гальванизации занимал медицину и раньше: электрические эксперименты с трупами проводились в Париже еще в 1791 году, а в Германии центром подобных исследований был Майнц – где работали Земмерринг и Ведекинд и выздоравливал Клейст.

С тех пор, как стало возможным экспериментировать с отрубленными головами, все более важным становился ответ на вопрос о том, где локализовано сознание; что и до какого предела позволяет называть человека личностью; каковы условия знания о себе, самосознания. И возможно ли при надлежащем физическом вмешательстве вернуть мертвое тело к жизни. Взаимосвязь между жизнью и смертью формулируется следующим образом: может ли человек жить без тела, одной только головой? Ибо если да, тогда утверждение Декарта («Я мыслю, следовательно, я существую») по отношению к отрубленной голове утрачивает справедливость, поскольку «я мыслю, но не существую»[71]. Если это действительно так, тогда тысячелетнее представление о человеке теряет силу.

В 1838 году Эдгар Аллан По написал сатирический рассказ под названием «Трагическое положение. Коса времени»[72]. Повествовательница, синьора Психея Зенобия, поднимается на верхний этаж церкви в Эдинбурге и высовывает голову из отверстия в нижней части церковных часов, откуда, вытянув руку, можно поправить стрелки, и оттуда наслаждается видом на город. Поглощенная зрелищем, она не замечает, что к ней приближается острая стальная минутная стрелка длиной более 10 футов и внезапно прижимает ее голову к отверстию, из которого ее уже не вытащить. Постепенно начинается обезглавливание. От давления сначала один глаз, затем другой выскакивают из своих ниш, падают в водосточный желоб и смотрят оттуда на голову. Вскоре за глазными яблоками следует и голова. А что же повествовательница, сообщающая обо всем этом в настоящем времени? «Должна откровенно признаться, что теперь мои ощущения приняли чрезвычайно странный, нет, более того, таинственный и непонятный характер. Мое сознание находилось одновременно и тут и там. Головой я считала, что я, то есть голова, и есть настоящая синьора Психея Зенобия, а спустя мгновение убеждалась, что моя личность заключена именно в туловище. Желая прояснить свои мысли на этот счет, я полезла в карман за табакеркой, но достав ее и попытавшись обычным образом применить щепотку ее приятного содержимого, я тотчас поняла свою несостоятельность и кинула табакерку вниз, своей голове. Она с большим удовольствием понюхала табаку и улыбнулась мне в знак признательности. Вскоре после этого она обратилась ко мне с речью, которую я плохо расслышала за неимением ушей. Однако я поняла, что она удивляется моему желанию жить при таких обстоятельствах»[73].

Альбер Камю писал, что обезглавливание посредством гильотины нельзя считать просто смертью: «По сути, это так же отличается от лишения жизни, как концентрационный лагерь от тюрьмы»[74]. Камю называл гильотину символом тирании (как, кстати, и доктор Кабанис в 1795 году). Но это еще не все. Гильотина не случайно превратилась в такой мощный символ казни, с каким способна соперничать только газовая камера. Новое летоисчисление началось не 24 ноября 1793 года, с введением французского революционного календаря, а раньше, 25 апреля 1792 года, когда на Гревской площади человек впервые был обезглавлен гильотиной. Сансон, палач, не знал того, о чем врачи уже подозревали: что отныне будет сомнительным то, что делает человека человеком, или с какого момента о физически еще живом человеке можно будет утверждать, что он больше не человек. Самовосприятие, существовавшее веками, было тогда поколеблено в своих основах.

Однако мысль о жизни после обезглавливания и далее оставалась самым адским кошмаром.

Тень гильотины

Осенью 1828 года молодой Виктор Гюго прогуливался по бывшей Гревской площади и стал свидетелем того, как палач, готовясь к казни, смазывал жиром желоб установленной там гильотины. Площадь, которую в 1803 году переименовали в площадь Отель-де-Виль, была местом казней с 1310 года. Публичные обезглавливания регулярно проводились здесь вплоть до 1832 года: в 1825 году было казнено 134 человека, в 1826 году – 150, а в 1827 году – 109[75]. Гюго был взволнован этим зрелищем и на следующий же день начал писать повесть «Последний день приговоренного к смерти», которая буквально сама выскочила из него: она была закончена за три недели и опубликована в феврале 1829 года без указания имени автора. Три года спустя Гюго опубликовал ее уже под своим именем, сопроводив объемистым предисловием, в котором страстно ратовал за отмену смертной казни. (С такой же страстью против гильотины выступит только Альбер Камю более века спустя – хотя на повесть Гюго он не ссылается. Одним из первых сторонников отмены смертной казни был маркиз де Сад, который в качестве главы секции Пик проголосовал за ее отмену 2 августа 1793 года.) Гюго и десятилетия спустя интересовался этим вопросом: в качестве аргумента он приводит дело Жозефа Лесюрка, безвинно обезглавленного в 1796 году по обвинению в грабеже и убийстве, говоря, что примера одного безвинно казненного человека достаточно, чтобы запретить гильотину навсегда.

Повесть Гюго, которую Достоевский назвал «самым реалистичным и правдивым» из всех его произведений, представляет душевные муки приговоренного к смерти так, что его можно даже считать первым великим образцом экзистенциалистской литературы. О преступлении безымянного автора дневника ничего не известно, поскольку Гюго волнует не преступление и наложенное на него наказание, не вопрос закона и власти, а мысли осужденного в часы перед казнью: как он боится, как ему тревожно. По сравнению с этим вопрос, заслужил ли он такой приговор или нет, становится второстепенным. Это не связано с тем, что происходит в нем перед неотвратимым уничтожением. Он дрожащее инстинктивное существо, бьющееся в поймавшей его