Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

которого захватила всю Францию – не в последнюю очередь из-за каннибализма, поскольку выжившие десятки раз ели мертвых, а один выживший даже сообщил, что ближе к концу ослабевшим не давали еды, вынуждая умереть как можно скорее, чтобы потом их можно было съесть[82].

Европейская живопись и раньше предлагала множество примеров отрубленных голов, от Витторе Карпаччо до Караваджо и Франческо Айеца, не говоря уже о десятках изображений Саломеи и Иоанна Крестителя и Юдифи и Олоферна. Картины Жерико в эту традицию не вписываются. Более того, они определенно порывают с нею. В отличие от предыдущих изображений, он изымал отрубленные головы из всех контекстов, не давая возможности встроить их в какие-либо исторические, мифологические, психологические или любовно-эротические связи. Несмотря на то что, как человек либерального образа мыслей, он, вероятно, был таким же сторонником отмены гильотины, как и Виктор Гюго, при написании картин он воздерживался от того, чтобы заставлять зрителя занять определенную позицию по отношению к гильотине. Более того, моральный подход к его картинам также терпит неудачу. Отрубленные головы здесь – это просто отрубленные головы; подобно тому, как в написанных немногим ранее мясных натюрмортах Гойи сырое мясо не указывает ни на то, что оно будет приготовлено поваром и послужит кому-то пищей, ни на то, что оно когда-то было частью живого животного. От него исходит невыразимое, нейтральное безразличие. В картинах Гойи «Каннибалы» или «Обезглавливание» нет и намека на морализаторство или попытки рассказать историю: художник показывает изображаемые сцены холодно и бесстрастно.

Теодор Жерико. Отрубленные головы. 1818–1820 гг.

Глядя на головы Жерико, я уверен, что, изображая их, он не чувствовал ничего. Ни потрясения, ни боли, ни грусти, ни страха, ни отвращения. А если и чувствовал, то воздерживался от того, чтобы проецировать свои чувства на холст. Две головы у него – как куски мяса у Гойи или более ранние забитый кролик, медный горшок, фрукт у Шардена. Картины, изображающие отрубленные головы, – это натюрморты, то есть в строгом смысле слова «мертвая натура». Они излучают глубокое безразличие. За ними чувствуется всепроницающий, исследующий взгляд художника, которому все равно, что предстает перед ним, поскольку акт созерцания для него важнее объекта созерцания. И чем проницательнее взгляд, тем очевиднее, что тяжесть существования в равной степени тяготеет над всем, будь то сосуд, кролик, голова или человеческая жизнь. Тот факт, что оно есть, хотя его могло бы и не быть, – вот что делает картины Жерико драматичными.

Отрубленные головы Жерико посылают сообщение лишь о том, что человек – не метафизическое существо, не образ и подобие Божие, а кусок мяса, который так же подчиняется законам природы, как и все остальное. Этим картинам присуще бесстрастие хирурга или патологоанатома. И точно так же, как врача во время хирургической операции не интересует эстетическое качество лежащего перед ним тела и особенно моральные качества человека: симпатичен он ему или нет, либерал он или монархист, – так и Жерико стремится к полной бесстрастности.

Ecce homo – «се человек». Но человек, появляющийся таким образом, – это уже не Иисус, за страданиями которого следует искупление, а нулевая точка существования. Ей не предшествовало осуждение, за нею не последует воскресение. У Виктора Гюго приговоренный к смерти увидит в горячечном сне человека таким же: «…звон, усиливавшийся все более и более, зазвучал в ушах моих; красноватый свет хлынул мне в глаза, а потом почудилось, что в каземате заходили люди, странные люди, которые несли свои головы в левой руке и держали эти головы за рты, потому что на них не было волос»[83]. И что же возвращает его из этого лихорадочного сна? «…по моей голой ноге тащилось холодное туловище с мохнатыми ножками. То был паук, спугнутый мной и убегавший»[84]. Бесцельность творения почти лишает его разума.

Современная красота

Во время террора было создано много гравюр с изображением отрубленных голов. Большей частью то были иллюстрации исторического момента. Рука высоко поднимает отрубленную в январе 1793 года голову Людовика XVI, сочащуюся кровью, над ней надпись – «Коронованным мошенникам есть над чем поразмыслить» (Matière à reflection pour les jongleurs couronnées), а ниже приведен отрывок из письма Робеспьера, в котором говорится, что казнь была совершена во имя свободы и справедливости.

Мы видим голову не Человека, а Короля – короля, в случае которого совершенно неважным было то обстоятельство, что он при этом был еще и человеком, несовершенным, смертным существом, зависимым от собственного тела. Казнили, конечно, человека, но в первую очередь головы лишилось политическое явление. Когда несколько месяцев спустя, в августе 1793 года, на эшафот был отправлен генерал Кюстин за потерю в ходе боевых действий некоторых захваченных немецких территорий, на гравюре, изображающей его отрубленную голову, была сделана надпись: «Памяти наших братьев, принесенных в жертву предателем» («Aux mânes de nos freres sacrifiez par le traitre»), а ниже было написано: «СЕ КЮСТИН» («ECCE CUSTINE») – по меткому замечанию Даниэля Арасса, это иронический намек на Христа, а также на то, что теперь, когда Кюстину отрубили голову, видно, кем он был на самом деле[85].

Отрубленные головы на этих гравюрах были помещены в политический контекст, так что и мысли не могло быть о том, чтобы смотреть на них бесстрастным взглядом хирурга.

В случае голов Жерико бесполезно искать каких-либо политических, юридических, моральных или религиозных отсылок. Мы видим головы безымянных людей. Разинутый рот, гнилые зубы, устремленный в никуда остекленелый взгляд одного из них свидетельствуют исключительно о том, что эта голова некогда принадлежала очень даже живому человеку, который уже не родится снова, который был уникальным явлением в мироздании.

Но это все, не более того. Правда, большего и желать нельзя. Эта голова уникальна и неповторима так же, как и все, что только ни существует: планета, звезда, галактика. Эта голова – сама по себе вселенная. Она никогда не будет воскрешена или спасена, она не попадет в ад. Вид ее сам по себе отрицает рай и ад так же, как смеющийся в ночи человек Китса. Точнее: если существует рай или ад, они и есть эта голова. Как и все головы. Коронованным мошенникам есть над чем поразмыслить, независимо от того, отрезаны ли их головы или сидят на шее. Голову мальчика Жерико написал с отрубленной головы вора. Голову девушки, по словам Клемана, – с живой натуры, то есть ее голову не отрубили. Живые и неживые, обезглавленные и те, у кого голова пока еще есть, в мире Жерико располагаются на одном уровне существования.

«Коронованным мошенникам есть