Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

иной степени это относится ко всем великим революциям, никогда еще это не было так очевидно, как сейчас. Даже те преступники, которые, по-видимому, руководят революцией, – всего лишь инструменты… Те, кто создал республику, сделали это, не ведая, что творят, и не намереваясь знать. События руководили ими»[18]. Сорок лет спустя Георг Бюхнер напишет в письме нечто похожее: «Я изучал историю революции. Мне казалось, что ужасающий фатализм истории уничтожил меня. Я вижу в человеческой природе поразительное единообразие, в человеческих отношениях – неминуемое насилие, которое затрагивает одновременно всех и никого. Индивидуум – всего лишь гребень на волне, величие – простая случайность, господство гения – кукольный спектакль, смехотворная борьба с железным законом, возможно, самое большее, что можно сделать, – это признать, но поделать с этим ничего нельзя»[19].

В водовороте революции, в неуследимо быстром ходе событий люди становились куклами, марионетками. Ретиф, который описал свои ночные блуждания в отдельной книге и которого можно назвать одним из самых первых фланеров (даже при том, что само слово появилось лишь позже, в 1806-м), во время своих регулярных прогулок с 1788 по 1794 год в изумлении наблюдал, как на улицах Парижа люди были вовлечены в такие действия, на которые раньше никто не счел бы их способными. Даже они сами. В них пробудилась к жизни неведомая сила и двигала ими посредством незримых нитей и проводов. «О французы, о сограждане Парижа! Что за чудовище живет в вас с его черным духом? – восклицает он, описывая то, что увидел во время одного из ночных блужданий. – Сами вы никогда, никогда не могли бы совершать такие низости, достойные каннибалов, – продолжает он. – Вас гнало чудовище… Чудовище впрыснуло свой яд в ваши измученные сердца»[20]. Ретиф упоминает каннибалов. Английский путешественник того времени сообщал, что некоторые женщины – «фурии гильотины» – «соучаствовали в устройстве диких пиров, где сердца жертв верности и чести подавались зажаренными и съедались как вкуснейшее блюдо»[21].

Во время террора как будто ожили автоматы Анри-Луи Жаке-Дро, представленные им в 1774 году. Автоматы Жаке-Дро были настолько похожи на людей, что современники называли их андроидами[22]. Те же, за кем наблюдал Ретиф, – люди, настолько напоминавшие автоматы, что их можно было бы назвать машинами. Жюльен Оффре де Ламетри полувеком ранее уже писал о человеке-машине (l’homme machine). Машины, но живые. Не интеллект и не моральные принципы движут ими, но законы физики. Во время одного из ночных блужданий Ретиф обратил внимание на людей, сломя голову носившихся по Тюильри: «Я почувствовал внутри себя жаркое движение; как если бы возбуждение беглецов наполнило меня электричеством. Возможно ли, чтобы физика заменила в человеке чувства?»[23]

Те, кого Ретиф видит на парижских улицах, – люди будущего. По сравнению со старыми – андроиды.

Тело и душа

Несколько лет спустя в Пруссии Генрих фон Клейст в своей книге «О постепенном формировании мыслей в речи» задастся вопросом, что заставляет человека принимать внезапные решения, что побуждает его совершать неожиданные поступки, которые прежде ему и не снились. В качестве примера он приводит близкого друга Швейцера, Мирабо, который, вернувшись в палату заседаний после того, как король отдал приказ о роспуске Национального собрания, «открыв рот, еще не знал, что собирается сказать». При виде церемониймейстера, передававшего послание короля, Мирабо пришел в раздражение и, сам того не понимая, бросился высказывать такое, о чем несколько мгновений назад даже не помышлял. Он начал говорить под воздействием внутреннего напряжения, не представляя себе, куда это его приведет. Извилистыми путями добрался до того, о чем раньше не задумывался вообще никогда, а именно, что только штыками можно заставить их покинуть свои места. Что же случилось? По Клейсту, «по мере того, как в теле, пронизанном электричеством, благодаря взаимодействию усиливается напряжение, настроение нашего оратора, уничтожающего своего противника, переходит в самый дерзкий энтузиазм». Наконец, он извлекает урок: «Это замечательная гармония явлений физического и морального миров, следование которым было бы оправдано даже при случайных обстоятельствах»[24].

Один из важнейших вопросов того времени – взаимосвязь между физической и моральной сферами в человеке. Упомянув электричество, механическое воздействие, Ретиф нащупал самый нерв эпохи. Спустя два года после вышеупомянутых его заметок автор журнала Gentleman’s Magazine, некий мистер Урбан в Лондоне, рассуждая об опасностях современного романа, сказал в числе прочего, что любовные романы «воздействуют на большое тело нации подобно электричеству»[25]. Согласно этому, существует некоторый круг физических явлений, независимых от человека и неподконтрольных ему и при этом воздействующих не только на тело человека, но и на его душу и дух. Электричество в данном случае – не метафора, не метафизическая аналогия, но физическое явление. В 1780–1790-х годах во всей Европе был уже широко известен Луиджи Гальвани, в 1786 году воздействием электричества заставивший мышцы отпрепарированной лягушки двигаться и писавший о «животном электричестве»[26]. Начиная с этого опыта экспериментам такого рода с животными нет конца и края. Соотечественник Гальвани Джованни Алдани в 1803 году демонстрировал в Лондоне опыт, во время которого заставлял мышцы мертвых животных двигаться. Позже подобным образом экспериментировали с человеческими трупами, и присутствующие, часто напуганные, были свидетелями того, как мышцы мертвецов сокращались. Феномен электричества приобретал все большее значение – считалось, что в нем кроется тайна жизни. Гальвани верил даже в то, что с его помощью возможно вернуть к жизни мертвых.

Известный французский врач-физиолог Пьер Жан Жорж Кабанис также много работал над изучением электричества при сокращении мышц и электрической передачи раздражений по нервам, опираясь, среди прочего, на взгляды Гальвани. Это привело его к вопросу: какую связь можно обнаружить между нервной системой и функционированием сознания? Взаимосвязь между физической и моральной, рациональной сферами была одной из главных тем XVIII века. Кабанис же искал человеческому поведению не метафизического, но физического объяснения и для доказательства единства морального и физического «миров» использовал модную в то время так называемую физиологическую аргументацию[27]. Его интересовало, как все, что мы думаем, чувствуем, что мы считаем хорошим и правильным или, напротив, грешным, предосудительным, – связано с тем, что мы воспринимаем посредством органов чувств. И вообще: существует ли человеческий дух вне телесного восприятия или они предполагают друг друга? Может быть, это две стороны одного и того же явления? Кроме того, как многие заметили, в то время как человек чувствует многое из того, что происходит с его телом или внутри его тела, там происходит также много такого, чего он совершенно не замечает. Влияют ли эти неощущаемые телесные процессы на сознание, которое и не подозревает, сколько всего оказывает на него воздействие?

Книга Кабаниса «О физическом и