Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Одинокий убийца Ретифа

Так ли это было? Возможно, да, возможно, нет. Во всяком случае, оставим Энгра в покое и обратимся к Барбаре Банси.

В 1786 году купец Иоганн Каспар Швейцер с женой переехал из Швейцарии в Париж, взяли они с собой и девятилетнюю приемную дочь Барбару Банси. В 1789 году Швейцер стал безусловным сторонником революции, одним из его ближайших друзей был Мирабо, к числу его близких знакомых принадлежали актер и поэт Фабр д’Эглантин, создатель французского революционного календаря, а также Дантон. Жена Швейцера завела в Париже большой салон, среди гостей которого можно было встретить Лафайета, аббата Сийеса, моралиста Шамфора, натуралиста и путешественника Георга Форстера, а также Мэри Уолстонкрафт, борца за права женщин и мать еще не родившейся тогда создательницы «Франкенштейна». Бизнес Швейцера не оправдал возлагавшихся на него ожиданий; вскоре он продал свое дело и стал обдумывать новые бизнес-планы. Тем временем Швейцер вступил в якобинский клуб, где пользовался доверием самых радикальных его участников – Сен-Жюста и Робеспьера. Он разделял взгляды радикального крыла революции и поддерживал ежедневные контакты с ее участниками, однако это не помешало ему, рискуя собственной жизнью, спасти нескольких соотечественников, когда 10 августа 1792 года в Тюильри были убиты около 700 солдат швейцарской гвардии, а вокруг него все кричали: «Смерть швейцарцам!» (Mort aux Suisses!). Поскольку Швейцер и его жена были иностранцами, с подозрением относились и к ним, но семья пользовалась личной защитой Робеспьера. Тем не менее они боялись; однажды ночью жена Швейцера даже подошла к гильотине, установленной на Гревской площади, чтобы подсчитать, на сколько ступеней ей предстоит подняться, если настанет их очередь[7]. В августе того года начались массовые аресты, часто по сфабрикованным обвинениям; все стали подозрительными, у каждого были основания бояться, что его могут арестовать и казнить по любой надуманной причине. В 1793 году достиг апогея феномен, который Эдмунд Бёрк уже в 1790-м назвал «неистовой бурей предательства и резни»[8], – террор.

Воспитанница Швейцера в 1793 году – тогда ей было уже 16 лет – благодаря связям своего приемного отца могла с близкого расстояния наблюдать за захватом власти якобинцами и событиями террора. Она регулярно посещала заседания недавно созданного Революционного трибунала, присутствовала на судебных процессах, на которых подсудимым не разрешалось ни обращаться за юридической помощью, ни вызывать свидетелей. 17 апреля она записала в дневнике: «Я до сих пор дрожу, когда думаю, что в столетие, когда все искусства и науки достигли величайшей просвещенности и даже душа освободилась от всех суеверий, которые ранее заставляли толпу [и] сановников совершать столь много жестоких поступков, совершаются вещи еще более чудовищные. Людей убивают, а некоторые получают за это деньги и ради одной ассигнации целый день дожидаются около тюрьмы возможности убить преступников, которые гораздо более безвинны, чем они сами. Многие солдаты и мясники покидают свои места, чтобы доставить себе немного радости и заодно сослужить великую службу нации»[9].

Полгода спустя, во время сентябрьской резни, она имела возможность оказаться свидетельницей событий еще более ужасающих. По словам внука Шарля-Анри Сансона, известнейшего палача Французской революции, обезглавившего самого Людовика XVI, тогдашних парижан можно было сравнить разве что с наиболее дикими варварами доисторических времен[10]. Поскольку Швейцеры прилагали все усилия к тому, чтобы их девочка могла учиться у лучших парижских художников, приемный отец, скорее всего, рассказывал ей и о том, как в ночь убийства швейцарских гвардейцев видел художника Давида, который, проходя среди трупов, переворачивал их ногами один за другим, и те, которые считал подходящими, велел перенести к нему в мастерскую, чтобы там делать с них наброски. Давид подходил и к заключенным, ожидавшим казни, чтобы нарисовать их[11]. Четыре года спустя девушка наверняка рассказала об этом Энгру, который, приехав в Париж, стал учеником Давида. Подобно множеству парижан, Барбара привыкла к обилию жестокости. Сын брата ее приемной матери, Давид Хесс, в написанной им биографии Швейцера объясняет все бо́льшую развращенность своей кузины пережитыми ею впечатлениями террора: «Непослушание, своеволие и вероломство были в порядке вещей, и пример всеобщего разврата вскоре произвел на нее столь глубокое впечатление, что когда однажды, во время террора, Магдалена упрекнула ее за какие-то детские проступки, она пригрозила донести на свою дорогую приемную мать революционному трибуналу»[12].

«Пусть кровь предателей станет первым холокостом Свободы (Le premier holocauste)». Так было сказано в одной из популярных настенных газет, автором которой был близкий друг приемного отца Барбары Банси и протеже Дантона, известный актер и комедийный сценарист Фабр д’Эглантин[13], два года спустя казненный вместе с Дантоном на гильотине. Все были словно в бреду. Будучи главой секции Пик, маркиз де Сад 1 августа 1793 года приказал всем домовладельцам в парижском районе, который он курировал, написать на стенах своих домов: «СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО ИЛИ СМЕРТЬ»[14]. Бодлер напишет потом – пусть не о событиях 1790 года, но имея в виду и их тоже: «“Да здравствует Революция!” Я говорю это так, как если бы говорил: “Да здравствует Разрушение! Да здравствует Покаяние! Да здравствует Наказание! Да здравствует Смерть!”»[15].

«Vive la Mort!» – «Да здравствует смерть!» Действительно, именно это выкрикнул кто-то под окном романиста Ретифа де ла Бретонна в ночь со 2 на 3 сентября 1792 года, когда между двумя и тремя часами ночи бойня достигла своего пика[16]. На следующий день, проходя по улице Сент-Антуан, он стал свидетелем того, как прохожий, повинуясь минутному порыву, ударил ножом мужчину, убегавшего от преследователей. «Бескорыстный поступок» (Action gratuite), – как сказал бы о чем-то подобном Андре Жид 100 лет спустя: неоправданное действие без какого-либо предварительного обдумывания. Прохожий, ударивший беглеца ножом, проходил мимо случайно и не принадлежал к тем, кто систематически убивал намеченных жертв. Что заставило в тот момент человека, который, возможно, в иных обстоятельствах и мухе не смог бы причинить вреда, совершить убийство? «Человек, не принадлежащий к убийцам, – он всего лишь одна из машин, которых так много и которые не мыслят», – пишет о нем Ретиф[17].

Машина как часть машины еще более крупной. Но все это в то же время – живое, пульсирующее, органическое. Действиями людей движет не озарение, не рефлексия. Но и не обязательно инстинкт, древняя жажда кровопролития. Конечно, в убийстве играет роль и то, и другое. И все же люди при этом как будто подчиняются чужой воле, независимому от них закону. «Было справедливо замечено, что Французская революция руководит людьми больше, чем люди – ею, – писал Жозеф де Местр в 1796 году. – Это наблюдение очень правильное. Хотя в той или