Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Альдрованди, изданной в 1642 году. Это странное существо якобы поймали у берегов Польши в 1531 году. Телосложением оно напоминает взрослого мужчину, на голове убор вроде епископской митры, на теле – епископская мантия. Лицо и тело покрыты чешуей, пальцы заканчиваются острыми когтями, нос похож на клюв птицы. Взгляд зловещий.

После двух с половиной столетий забвения Жарри заметил это чудовище и, опираясь на текст Альдрованди, снабдил изображение пояснением: «Такое существо было поймано у берегов Польши в 1531 году; его предложили королю, но существо оказалось неуправляемым и было возвращено в море. Оно было мужского телосложения, на нем, казалось, были митра и епископская мантия. Это не кажется абсурдным тем, кто, подобно Альдрованди, верит, что природа полна чудес и зрелищ. Добавим, что в прошлом тритоны, сирены, нереиды считались сказочными существами, сегодня же мы иногда видим их в реальности»[349].

Улисс Альдрованди. Чудовище, увиденное в Польше. 1642 г.

ПОЛЬША. Pologne. Или, как пишет в журнале Жарри, – или дьявол печатного станка? – Sologne, Солония. Это ее трон займет король Убю в пьесе, напечатанной годом позже. «А не будь Польши, мир остался бы без поляков!»[350] – говорит он в самом конце пьесы. Не будь Польши, не было бы и вышеупомянутого монстра. И не будь Польши, возможно, и Убю был бы другим. А так Убю, однако, отвратительное чудовище. Существует много его изображений. За несколько дней до премьеры, состоявшейся 9 декабря 1896 года, Жарри писал: «Я не знаю, что означает имя Убю, которое – более устойчивый вариант случайно выбранного имени его и поныне живущего прототипа – возможно, Ибекса, Грифа. Если он похож на животное, то у него должна быть голова свиньи, нос, напоминающий верхнюю челюсть крокодила, а бумажный панцирь в целом превращает его в брата самого чудовищного эстетически животного – саблехвостого краба»[351]. Не нужно напрягать воображение, чтобы узнать на ксилогравюре, изображающей Убю и выполненной Жарри в 1896 году, чудовище Альдрованди, пойманное в Польше.

Альфред Жарри. Точный портрет короля Убю. 1896 г.

То, что моделью для Жарри послужило чудовище Альдрованди, подтверждает и книга, над которой он начал работать в 1898 году, но из печати она вышла только после его смерти, в 1911-м, под названием «Деяния и суждения доктора Фаустролля, патафизика». В четвертой книге этого «неонаучного романа», которая называлась «Мозгоргия» (Céfalorgie), доктор Фаустролль плывет на корабле по улицам Парижа (!), как вдруг «на пороге одного из самых разрушенных и низких домишек появился морской человек, словно вышедший из 13-й книги “Монстров” Альдрованди; совершенно похожий на тех, которых, согласно книге, в старину вылавливали у берегов Польши, он имел форму епископа». Далее следует описание его внешности: «Его митра была сделана из раковин, а его посох был похож на щиток кривого щупальца; его облачение… было украшено камнями из морских глубин, и ветер мог легко поднимать его спереди и сзади, но, прилипая к коже, оно едва поднималось выше колен»[352]. В его красоте не сомневался никто; ни повествователь романа, ни судебный исполнитель парижского суда Панмуфль, сопровождавший доктора Фаустролля в его путешествиях и имя которого, Рене-Исидор, отсылает к автору «Песен Мальдорора» (Исидор Люсьен Дюкасс).

Этот монструозный епископ, имя которого в романе – Менсонже (Mensonger – Обманщик, Лжец), тоже стал сопровождать доктора Фаустролля в путешествии. Во многом он напоминает Убю. В основном своими капризами и немотивированными действиями. Например, прогуливаясь по туманным улицам Парижа, он начал одну за другой крушить вывески своим посохом. Он словно вышел из фильма Жоржа Мельеса. Однако его палка зацепилась за вывеску лавки, торговавшей лошадиным мясом. Доктор Фаустролль уже объяснял ранее, что вид лошадиной головы всегда пробуждает в нем страсть к убийству, вот и сейчас его охватило непреодолимое желание убивать. Так началась шестидневная резня, подобная тому, как Убю с удовольствием убивал других. Жители Парижа массово гибнут, включая чистильщиков выгребных ям, солдат, женщин, маленьких детей, жвачных, парнокопытных, мужей-рогоносцев, судебных исполнителей, велосипедистов. Всё и вся было уничтожено. В конце концов сам свет превратился в дым.

Бескорыстный поступок

«Прекрасное всегда экстравагантно»[353], – писал Бодлер в связи со Всемирной выставкой 1855 года. Мы уже говорили о том, что слово «экстравагантный» (итал. bizzarro) этимологически восходит к итальянскому слову bizza, что означает «гнев», «раздражение». Самое странное – это внезапный приступ ярости, когда человек начинает крушить все вокруг и сам не понимает, откуда взялся этот сокрушительный, ни с чем не соизмеримый порыв. В этом, бесспорно, есть опьянение свободой: он чувствует, что ни перед кем не должен отчитываться, что он вне времени и пространства и что с прежней жизнью его больше ничто не связывает. Ницше ожидал от такого моментального самозабвения спасения европейской культуры. Полное самозабвение, однако, сродни также непредсказуемости, когда свобода – выпадение из всех уз – способна в одно мгновение обернуться отказом от созидания, уничтожением. Спустя полвека после Ницше Андре Бретон сформулировал это так, что простейшее сюрреалистическое действие – это начать стрелять вслепую на улице. Бретон ожидал от чего-то подобного экстаза самозабвения и ссылался при этом на идеальное искусство. Сам он, однако, никогда не стрелял. Жарри – тем более. Аполлинер описывает, как однажды они были в парке, и Жарри, к ужасу гулявших там женщин, внезапно начал размахивать револьвером, который всегда носил в заднем кармане. Он также записал, что 18 апреля 1903 года, в день их знакомства, они гуляли по бульвару Сен-Жермен до четырех утра, и когда к ним подошел незнакомец спросить дорогу, Жарри вытащил пистолет, приказал мужчине отойти на шесть шагов назад и пистолетом показал ему направление. Однажды в ресторане Jeunesse он неожиданно четыре или пять раз выстрелил в потолок, после чего официанты набросились на него и вышвырнули из ресторана[354]. В другой раз в ресторане он выстрелил холостым патроном в знакомого, который не пострадал, но у беременной жены театрального режиссера Поля Фора, которая при этом присутствовала, от испуга начались схватки. 20 апреля 1905 года опять же в ресторане, посреди большой толпы Жарри объявил, что он единственный, кто знает, как разделать запеченную утку, и разорвал ее на части голыми руками. Затем он поссорился с каталонским скульптором Маноло (Мануэлем Мартинесом Уге), другом Пикассо, и выстрелил в него – на сей раз боевым патроном. Промахнулся. Маноло сбежал, Аполлинер обезоружил Жарри, а пистолет – либо от Аполлинера, либо от самого Жарри – перешел к Пикассо, который его сохранил[355]. Пикассо до конца жизни высоко ценил Жарри и собирал его рукописи.

Выглядящую немотивированной стрельбу Жарри описал и его близкий