Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Уничтоженный Мальдорор беспомощно сыплет проклятиями. Его «знаменитую волю» Бог/Сатана сводит на нет так же, как и волю Бодлера («К читателю»). Как если бы ему отрубили гильотиной голову, а потом эту голову, которая все еще чувствует и думает, вложили ему в руки. Вот, иди, устраивай свою жизнь. Он по-прежнему человек, но уже в двух частях, как на американском тинтайпе, сделанном около 1865 года, на котором – благодаря уже тогда широко распространявшейся технике монтажа – человек держит на подносе собственную голову, как у Тициана или Караваджо Саломея держит на подносе голову Иоанна.

Кто из изображенных на этой американской фотографии может назвать себя «Я»? Голова, которая видит и думает? Или тело, которое не видит, не думает, но живет и чувствует? Существует ли мышление без тела? Существует ли самосознание без тела? Или тело – необходимое условие для мышления?

Необязательно отрубать голову гильотиной. Человек может легко лишиться головы, даже если она останется у него на шее. Альфреду Жарри не исполнилось и 13 лет, когда в 1886 году он написал в одном стихотворении, что жители городка Сен-Брие, где он тогда жил, «потеряли голову» (les bons habitants ont tous perdu la tête). Но уже за полвека до того появился Люсьен де Рюбампре, герой «Утраченных иллюзий», эффектно потерявший голову, приехав в Париж. «Он невольно подумал, что Париж – столица случая (la capitale du hasard)»[314]. Приехав в столицу из провинции, он не может насытиться зрелищами, которые регулярно сбивают его с ног: «Подавленный впечатлениями от парижской толпы и чуждый ей, он впал в глубокое уныние»[315]. «Безмерное умаление самого себя» (une immense diminution de lui-même), говорит Бальзак: «Я» становится все более неуловимым, его контуры – все более туманными. Люсьен постоянно теряет голову в парижских лабиринтах. Как если бы он катался на неуправляемых американских горках. И чтобы как-то выжить в этой суматохе, ему приходится на каждом повороте менять облик. Вскоре он научится тому, что надо вести себя прилично, что никому нельзя показывать своего истинного лица. И это будет у него получаться так хорошо, что в конце концов он потеряет не только голову, но и свое истинное лицо. То, что он мог бы назвать своим «Я», состоит из множества масок. Он вынужден менять их в зависимости от того, с кем он имеет дело или в каком оказывается обществе. И каждый раз, когда он меняет маску, его словно снова и снова обезглавливают невидимой гильотиной, чтобы у него на шее выросла новая голова.

Неизвестный фотограф. Мужчина с головой на подносе. Ок. 1865 г.

Романы XIX века кишат персонажами, потерявшими голову, – как у Флобера, так и у Достоевского, Томаса Харди, Диккенса, Фонтане и так далее. Анна Каренина тоже, порвав с Вронским, мгновенно теряет голову. Ее как будто разрывают на части – так, что заново собрать ее уже невозможно. В поезде «на нее беспрестанно находили минуты сомнения, вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе стоит. Аннушка ли подле нее или чужая? “Что там, на ручке, шуба ли это или зверь? И что сама я тут? Я сама или другая?”».

«Я сама или другая?» – спрашивает себя Анна. Но кто эта Другая, которая притом все-таки я? Это кто-то такой, с кем – именно потому, что он Другой – человек не хочет иметь ничего общего. Но у Другого есть большое преимущество перед «Я»: он уклоняется от знания, от сознательности, которые в результате с полным на то основанием чувствуют себя брошенными на произвол судьбы. Другой существует в человеке еще прежде того, как «Я» вообще захочет об этом узнать. На эту «сомнительную множественность» жалуется и Мальдорор. «Я» вынуждено делить свое жизненное пространство с Другим, к которому, как ему кажется, оно не имеет никакого отношения, но с которым они вросли друг в друга, как сиамские близнецы. Виновато ли оно вообще в том, что ему приходится делиться? «Было ли дерево виновато в том, что превратилось в скрипку?» Или, другими словами, «если медь вдруг проснется и обнаружит, что превратилась в рожок, это не ее вина». Рембо пишет это сначала Жоржу Изамбару (13 мая 1871 года), а двумя днями позже – Полу Демени (15 мая 1871 года). В обоих случаях он начинает предложение словами «Я – это другой» (Je est un autre)[316]. Другой – как музыка. Существует ли музыка до того, как она прозвучит? И да, и нет. «Для меня очевидно, – пишет Рембо, – что я присутствую как отдельный человек при развертывании своих мыслей: я смотрю на них, я слышу их: я провожу смычком: симфония начинает двигаться в глубине или одним прыжком выскакивает на сцену»[317]. Музыка до того, как зазвучат инструменты, – это бесконечное число возможностей. По словам Рембо, задача поэта – разведать возможности, кроющиеся в «Я» – в изменчивом Другом. Как же? «Долгой, огромной, вдумчивой работой он приводит в замешательство все свои чувства. Все формы любви, страдания и безумия; он ищет себя, извлекает из себя все яды и сохраняет при себе только их сгущенную сущность. Это невыразимые страдания, в которых ему нужна вся возможная вера, сверхчеловеческая сила, в которых он становится великим больным, великим грешником, великим проклятым – и Знающим высшие вещи!» Это Высшее знание – видение самого Неведомого. «Он приходит к Неведомому (l’inconnu), и когда он, наконец, в полубезумии уже готов утратить смысл своих видений, он вдруг зрит их!»[318]

Рембо пишет о поэте. Но Неведомое кроется в каждом. Даже в тех, кто, в отличие от поэта, не видит Неведомого и не интересуется им. Нет человека, чье «Я» не боролось бы с Другим. Исключений нет. Борьба идет даже тогда, когда человек чувствует, что находится в редкостном согласии с самим собой. Бодлер пишет о «растворении» воли, в котором винит Сатану – это он подчиняет человека чуждым побуждениям. Лотреамон осуждает Великий Трансцендентный Объект: вместо того, чтобы, подобно Богу, творить мир, он ввергает человека в конфликт с самим собой. Рембо ставит себе целью отыскать в «Я» Другого, но в процессе такого поиска мы превращаем свои души в чудовищ. Вера в единство «Я» у всех троих оказалась поколеблена. В 1880-х годах Ницше утверждал, что «“Субъект” не есть что-либо данное, но нечто присочиненное, подставленное»[319], а «Я» – всего лишь груда руин: «Допущение единого субъекта, пожалуй, не является необходимым; может быть не менее позволительно принять множественность субъектов, солидарные деятельность и борьба которых лежат в основе нашего мышления и вообще нашего сознания»[320].

«Другой» вечно распирает границы «Я», принуждая человека жить в постоянно расставленной, удерживающей его