Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Поскольку это «нечто» разрушает и выворачивает наизнанку универсальную причинно-следственную систему, По называет его извращением. Именно по его приказанию человек совершает то, у чего нет никакой цели, более того, даже если он знает, что не должен был бы этого делать, но противостоять соблазну все-таки не может. Творить зло ради зла – стихийный импульс, иногда берущий верх над человеком. Необходимо сделать что-то, откладывание чего может принести человеку неприятности, а он все-таки тянет, переносит и в конце концов так и не делает этого. Почему? Ответа нет, говорит По. Или: некто стоит на краю пропасти, и чем страшнее мысль о падении, тем сильнее желание упасть, и если некому его удержать, он может так и сделать. Почему? На это тоже нет ответа. Такие поступки совершают, потому что знают, что делать этого не должны.

На самом деле, эссе По – длинное вступление к кратко изложенному случаю: повествователь однажды без причины, из чистого любопытства, кого-то убил – так, что никто никогда не смог доказать факт убийства. Однако через некоторое время – по приказу «чего-то парадоксального» – он почувствовал желание раскрыться. Это чувство становилось все сильнее, пока, наконец, он не раскрыл себя без всякой причины и после этого был готов к казни. Зачем все это? Неизвестно. Он сдался не из-за раскаяния и не из-за угрызений совести, которые возможно встроить в универсальную систему объяснений. Демон извращенности эту систему разрушил. Это влечение к разрушению собственной судьбы, которое не вписывается в естественный порядок мира. По обнаружил нечто такое, что противоречит логике буржуазного мира, – принцип бесцельности, или, скорее, самоцельности. Он понимал это не только как автономию искусства, сторонником которой был сам По. (Еще и поэтому Бодлер и Малларме высоко ценили его исследование «Поэтический принцип» [The Poetic Principle].) Речь идет о подрыве самой западной мысли. Когда в связи со Всемирной выставкой 1855 года Бодлер назвал прогресс самым пагубным модным заблуждением, он – сознательно или инстинктивно – занял позицию Эдгара По. Два года спустя, в предисловии к книге По, констатируя упадок европейской цивилизации, Бодлер прямо назвал прогресс «великой ересью старения»[286]. «Демон извращенности», это «нечто парадоксальное» – проявление подрывной деятельности.

Поставив «Демона извращенности» в начале французского издания, Бодлер дал тем самым понять, насколько важным он считает это произведение По. Однако он не только принял точку зрения По, но и продолжал размышлять над ней. Слово imp в английском названии он перевел как «демон», поставив тем самым «нечто парадоксальное» По в широкий европейский идейный контекст, однозначно указав на то, что место «дьявола» или «эльфа» – в душе. Во вступительном исследовании к книге он не раз подчеркивает нашу уязвимость перед Лукавым, Дьяволом. То, что По называет «делать зло ради зла»[287] (to do wrong for the wrong’s sake), он перевел на французский как «делать зло из любви к злу» (faire Le mal pour l’amour du mal)[288], и таким образом подчеркнул влекущую силу Зла еще более. Тот, кто делает что-то плохое, делает это не просто ради плохого, но потому, что он любит плохое. Во французском издании за «Демоном извращенности» следует «Черный кот» – рассказ, который По впервые опубликовал в 1843 году. Уже в этом тексте По обращался к феномену извращенности (PERVERSENESS): повествователь сначала обожает черного кота Плутона, балует его, а затем неожиданно начинает его мучить, выкалывает ему один глаз перочинным ножом и, наконец, вешает его. Почему? «Потому что знал, какой совершаю грех»[289], – говорит он. Точно так же он определяет извращение: «делать зло ради зла», что Бодлер переводит здесь как «делать зло из любви к злу»[290]. Вскоре после публикации книги По Бодлер и сам написал рассказ под названием «Скверный стекольщик», который может быть прочитан как продолжение «Демона извращенности». Рассказ был опубликован 26 августа 1862 года в газете La Presse вместе с восемью другими небольшими текстами, которые были изданы в виде книги только после смерти Бодлера, в 1869-м, под общим заголовком «Парижский сплин».

Подобно рассказу По, «Скверный стекольщик» начинается с теоретических рассуждений. То, что у По – «нечто парадоксальное», у Бодлера – «таинственный непостижимый импульс»[291], под влиянием которого человек действует так быстро, что сам не понимает, что им движет. Ни моралист, ни врач не могут найти этому объяснения, говорит Бодлер, – но и сам он может написать о причине только вот что: «нами овладевают какие-то зловредные демоны, и по их наущенью мы, сами того не сознавая, исполняем их самые нелепые прихоти»[292]. По мнению врачей, это «истерическое» явление, пишет Бодлер в то самое время, когда врач Жан-Мартин Шарко в Париже начал изучать истерию. Те же, кто мыслит глубже врачей, продолжает он, обнаружат, что этот стимул «сатанинского» происхождения, – объяснение, которое, конечно, не более научно или глубоко, чем то, что предлагается врачами. Скорее, это метафорическое описание того, что немногим позже будет сформулировано в психоанализе как «“Я” больше не хозяин в собственном доме». Согласно Бодлеру, Сатана – один из движителей души: «На изголовьи Зла наш разум усыпляет / Сам Дьявол Трисмегист; им ум обворожен; / И дорогой металл душевной воли он, / Алхимик и мудрец, до дна в нас испаряет»[293], – пишет он в стихотворении «К читателю». Бодлер утверждает, что Сатану или Демона нужно любить именно потому, что рассудок против него бессилен. В конце концов, это нечто такое, чего не может уловить логика повседневной жизни и что разрывает всеохватывающую сеть причинно-следственных связей.

В сонете «Прохожей» именно молния, разламывающая тьму, освобождает человека из плена Времени. Этот мотив присутствует и в рассказе «Скверный стекольщик». Побуждение, повинуясь которому повествователь зазывает стекольщика вместе с его хрупкой ношей в свою квартиру на шестом этаже, – молниеносно. Когда оказывается, что у него нет цветных стекол, «сквозь которые жизнь казалась бы лучше»[294], он выталкивает стекольщика на улицу и швыряет в него с балкона цветочный горшок, разбивая все его стекло, «разбившееся» – радуется повествователь – «с оглушительным звоном хрустального замка, в который угодила молния»[295]. Сам повествователь и есть эта молния, когда, проснувшись в плохом настроении, он почувствовал, что должен «совершить нечто великое, некий блистательный подвиг»[296], и, увидев внизу стекольщика, мгновенно принял решение. Конечно, во всей этой последовательности действий есть и спланированность, более того, на ее выполнение уходит довольно много времени, поскольку спускаться с шестого этажа с таким количеством стеклянных предметов непросто. И то, что рассказчику хочется увидеть серый город цветным, очень даже понятно. Примечательно также, что повествователь из-за отсутствия у стекольщика цветных стекол разбивает весь его товар, который под влиянием «сатанинского» поступка