Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

именно таким образом себя воспроизводит. Страх смерти – или, правильнее сказать, страсть к смерти – и эротизм – это два способа пережить торжествующее расточительство.

Батай был главным организатором журнала Acéphale и связанного с ним тайного общества, членами которого были физик Жорж Амброзино, писатель Пьер Клоссовски, поэт Мишель Фардули-Лагранж, историк Анри Дюбьеф, писатель-этнолог Мишель Лейрис и критик Патрик Вальдберг. Члены общества регулярно встречались в глубине леса недалеко от Парижа. Эти встречи были настолько секретными, что даже спустя десятилетия их участники были готовы сообщить лишь об отдельных незначительных, случайных обстоятельствах. Кроме того, с 1936 по 1939 год они встречались также 21 января каждого года на площади Согласия, у подножия обелиска, привезенного туда из Египта. Именно в этот день и на этом месте в 1793 году был обезглавлен король Людовик XVI. Поэтому Батай хотел бы переименовать площадь – дать ей имя Площадь смерти Бога (place de la Mort de Dieu). Смерть короля означала для него смерть Бога, а смерть Бога – конец всякой власти, то есть начало всевластия человека. «Ацефал мифологически выражает суверенность, посвященную разрушению, смерть Бога»[302], – писал Батай. Человек родился из ничего и в ничто возвратится; его рождение обусловлено абсолютной случайностью, так же как случайностью обусловлена и его смерть, говорит он. Следовательно, его существование – это проявление случайности, не подчиняющейся никакому закону. Вот почему Батай с подозрением относился ко всему, в чем подозревал хоть какую-то систему: ни к какой системе человеческая жизнь сведена быть не может[303].

Батай продумал все это примерно в середине XX века. Это до мозга костей современная идея в том смысле, в каком Бодлер определил современность за 100 лет до этого: это «бесконечная человеческая пустыня», свойства которой – «преходящее, мнимое, случайное»[304]. Нет возвышенной идеи, которая могла бы служить источником божественного света, нет общей цели; всем заправляет закон случайности, который Альфред Жарри позже назовет патафизикой. Тут чувствуется логика невозможного; того самого невозможного, которое «оживляло» отрубленные головы Жерико, которое устроило так, что мир похож не на правильно спроектированный французский сад, но на лабиринт, где как будто у каждого есть какая-то цель, и тем не менее все в целом не приводит ни к чему, кроме панической беготни.

Разъятое и рассеянное

«Я взобрался на дикий утес и смотрел на море. И вдруг увидел корабль, он поднял все паруса и пытался уйти подальше от здешнего берега <…> Начиналась буря; черным, как человеческое сердце, стало небо»[305]. Мальдорор сидит на прибрежном утесе и смотрит, как гибнет корабль, а когда тот тонет, восклицает: «О небо! Изведав такое, не жалко умереть! Я упивался дивным зрелищем: предсмертной агонией своих сородичей. Жадно следил, стараясь ничего не упустить. <…> я <…> вонзал в щеку иглу, чтобы было с чем сравнить их боль, и думал с затаенной радостью: “Они страдают во сто крат сильнее!”»[306] Вслед за тем его охватывают сомнения: а вдруг кто-то из потерпевших кораблекрушение все-таки остался в живых? – и он бросается за своим ружьем. И действительно, из волн появляется мальчик, такой же юный, примерно 16-летний, как Мервин, которого ему предстоит увидеть на улице Вивьен. «При вспышках молний было видно его лицо: отважное, благородное, с кровавой полосой – должно быть, от удара об острый подводный камень»[307]. Раздается выстрел, мальчик погружается в воды навеки.

Почему Мальдорор его убивает? Потому что «в ту ночь во мне взыграло буйство, разум помутился <…> и потому все, кому выпало повстречаться со мною, были обречены»[308]. Мальдорор буквально вне себя, им овладевает экстатическое состояние. Он не может насытиться желанием убивать, совсем как парижане во время террора, которые исступленно убивали всех, до кого только могли дотянуться. Он чувствует то же самое, что и повествователь в «Скверном стекольщике», когда разбивает товар стекольщика; его так же не волнует вечное проклятие: «Но полно, что мне Страшный Суд! – восклицает он. – …Я знаю, что творю, когда свершаю преступленья – я жажду зла и только зла»[309].

Шестнадцатилетний мальчик был ранен в лицо острым краем каменного рифа. Но вместе с его лицом раскололось и все сущее. У каждого на лице есть незримая рана. Уродует она и Мальдорора: «рука Владыки тверда, он метил в середину лба, куда удар всего опасней – и вот лицо рассечено надвое»[310], – говорит он. Его лицо распадается, подобно V-образно расходящимся парижским улицам на снимках Марвиля. Экстатическое наслаждение Мальдорора вспыхивает от этого рассечения. Он обожает Зло, потому что не знает силы, которая превосходила бы его. Зло – это Всемогущий, Бог. Мальдорор поклоняется Богу и отрицает Его своим поклонением. «Дар жизни – что удар кинжала, я мог бы легко залечить рану, наложив на себя руки, но поклялся не делать этого. Пусть каждый час нескончаемой вечности моя отверстая грудь будет перед глазами Творца»[311].

Для Мальдорора «самое унизительное наказание», которое только может постичь человека, – это невозможность свободно распоряжаться именно тем, что является единственным доказательством его существования: собственной жизнью. Тысячелетиями он вверял свою жизнь Богу: он получил ее от Него, Он же ее и заберет. Но что, если Божественная гарантия будет утрачена? Что, если сам Бог чувствует: «…я же давным-давно перестал походить сам на себя!»[312] Это даже хуже, чем смерть. Бог больше не равен самому себе, страдает от нехватки самого себя. А поскольку Он при этом все-таки остается Всемогущим, Он сваливает это чувство нехватки на свои создания. Вот главный источник страданий Мальдорора: Творец, Которого он обожающе ненавидит, заглядывает в его сознание и мешает ему быть идентичным себе, делает его неспособным примириться с собой; в нем вечно скрывается Чужак, Другой, ставящий его лицом к лицу с его собственным исчезновением.

«Конечно, днем, как хорошо доказывает опыт, каждый может успешно противостоять Великому Трансцендентному Объекту (как он зовется, всем известно), ибо в это время суток наша воля готова защитить себя и дать нешуточный отпор. Но вот всю землю и всех людей, не исключая тех, кого наутро ожидает виселица, обволакивает сумрак ночи, и тогда… о, как страшно видеть, что твой мозг – в кощунственных чужих руках! Беззастенчивый скальпель рассекает потаенные его глубины. Сознание хрипит, проклинает насильника, но поздно, дело сделано: целомудренный покров изорван в клочья. Позор! Дверь нашего убежища взломана, и все доступно разнузданному любопытству Божественного Вора. Не смей терзать меня так подло, слышишь, ты, мерзкий соглядатай моих мыслей! Я существую, и значит я – это я, и никто другой. Я не потерплю двоевластия. <…> В одном мозгу нет места для меня