Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

превращается в чудесный хрустальный замок. И все-таки и первоначальное решение, и разбивание в конце товара стекольщика можно назвать чем угодно, только не рациональным. Логичная, планомерно выстроенная последовательность действий оказывается заключена в скобки нелогичности. После того, как повествователь разбивает товар стекольщика, он не испытывает удовлетворения, но разрушение само по себе приносит ему радость, даже наслаждение. «Но что вечное проклятие тому, кто на секунду обрел бесконечность наслаждения (jouissance)?»[297] – завершает он свою тираду.

Наслаждение – удар молнии. Как пишет Бодлер в «Заметке 9»: «Радости (jouissances) души и тела, которые вызывают в нас буря, электричество, молния и набат смутных любовных воспоминаний давно минувших лет»[298]. Молния превосходит повседневную логику. У нее нет субъекта. Например, нельзя сказать, что молния сверкает, поскольку это предполагало бы, что молния существует и до того, как стала сверкать. Нет, молния существует только тогда, когда сверкает. Она рождается в момент собственного сверкания и распадается в ничто. Таково и наслаждение. Его невозможно просчитать, невозможно заранее спланировать, оно возникает из ничего и становится ничем. И пока оно длится, судить о нем невозможно. Оно изымает себя из-под власти морали и подозрительно уже на этом основании. Оно не подчиняется даже времени, что в свете логики повседневной жизни – грех. Рационалист считает: наслаждение можно спланированно выманить после работы, субботним вечером и в выходные откуда-то из хорошо спрятанного тайника, куда его можно затем засунуть обратно в воскресенье вечером. Согласно поэту, наслаждение планированию не поддается. Оно способно вырваться ниоткуда где угодно и когда угодно, чтобы затем исчезнуть. Мгновение, у которого нет ни до, ни после, – вот истинное наслаждение. Когда человек не обращает внимания ни на поводы и причины, ни на последствия. Он думает уже не головой.

IV

Машина прекрасно заменяет Бога. Она превосходит Бога, потому что человек создавал ее не по своему образу и подобию.

Альфред Жарри

«Ацефал»

«Человек сбежал от своей головы, как заключенный из тюрьмы», – пишет Жорж Батай весной 1936 года в проекте программы «Священный заговор». Страх лишиться головы всегда занимал его. В 1926 году Батай начал работу над (сохранившимся лишь фрагментарно) романом под названием «W.-C.» и выбрал в качестве псевдонима имя Жорж Тропман – намекая тем самым на легендарного убийцу Жан-Батиста Тропмана, обезглавленного на гильотине в 1870-м, – Тургенев, бывший тому свидетелем, подробно описал это в рассказе «Казнь Тропмана». Тропман, самый известный убийца времен Второй империи, упоминается также у Лотреамона, Рембо, Верлена, а позже у Элюара и Бретона[299]. Имя Тропман в 1935 году главному герою своего эротического романа «Синева небес» дает и Батай[300]. Тропман вернулся, несмотря даже на отрубленную голову.

Безголовое тело (от греч. ἀκέφαλοι [a-кефале]) становится символом тайного общества «Ацефал» (Acéphale) и одноименного журнала. Титульный лист был создан Андре Массоном, бывшим художником-сюрреалистом после консультаций с Батаем. Можно увидеть фигуру с отрубленной головой, стоящую, расставив ноги и раскинув руки.

Поза его поразительно напоминает «Витрувианского человека» Леонардо да Винчи. Соображения Витрувия о симметрии человеческого тела Леонардо взял за основу для создания совершенной и гармоничной человеческой фигуры, представляющей одновременно как микро-, так и макромир. Человеческое тело – проявление совершенства Вселенной; это неявно означает и то, что человек – властелин творения. Человеческая фигура Массона тоже стоит в приказывающей позе – как будто не признает ничего, кроме себя. Но круга, который гарантировал бы гармонию, нет – эта фигура совершенна сама по себе. И – в соответствии с ее названием – у нее нет даже головы. Она настолько совершенна, что головы ей недостает. Или же именно от этого она и совершенна. Батай ранее порвал с сюрреалистами, которых считал идеалистами, говоря, что они чересчур верили в «голову», то есть в разум, и тем самым неявно разделяли мир на тело и дух, на творца и тварь. Обезглавленный человек Батая и Массона – это не трансцендентный Творец, не творение Божье, а суверенное существо, которое творит себя само – бог самого себя. Фигуру на рисунке Массона Батай описал следующим образом: «Выйдя за пределы самого себя, он обнаружил не Бога, запрещающего грех, а существо, которое не знает запретов. Выходя из себя, я нахожу существо, заставляющее меня смеяться, потому что у него нет головы, которая наполнила бы меня ужасом, будучи грехом и невинностью в одном лице. В левой руке оно держит кинжал, в правой – пылающее сердце, объединяя рождение и смерть в едином порыве. Это не человек. Но и не Бог. Оно не тождественно мне, поскольку превосходит меня: его желудок – лабиринт, в котором оно блуждает вместе со мной и в котором я обнаруживаю себя таким же чудовищем, как и оно»[301].

Андре Массон. Обложка журнала Acéphale. 1936 г.

Однако голова, точнее, череп, не пропала. На рисунке Массона она не сидит на шее, а занимает место детородного органа. Голова остается гнездом мысли, гнездом разума – она неотделима от сексуальности, от эротики, то есть от того, что указывает за пределы разума и не позволяет человеку определять свои собственные границы. По словам Батая, человек из-за разума выпадает из непрерывности существования и поэтому вечно стремится туда вернуться. Сексуальность, эротика – проявление этого нескончаемого стремления – тяги к неуловимому. Один из признаков этого влечения – отказ от прочного самосознания. Это – самое влекущее, но и самое пугающее. Это движение в противоположном направлении, которое способен испытать только человек. Человек – потому и человек, что может стремиться к предполагаемому Единству. Вопрос о том, существовало ли это единство, имеет второстепенное значение. Важнее то, что человек создает себе веру в Единство, от которого он, как предполагается, отпал, – такова основа всех религий, всех представлений о Золотом веке. Вечное влечение к чему-то неведомому и в то же время понятный страх перед ним – вот тот вихрь, который, по словам Батая, отличает человека от всего сущего. Стремление к объединению, означающему одновременно и отказ от «Я», кажущегося прочным, – в этом проявляется и влекущая сила эротики, и страх смерти. Общее для того и другого – утрата «Я» и потрясение от этого. И в том, и в другом есть нечто темное, затягивающее, подобно водовороту. Разум устанавливает границы «Я», тогда как «Я» жаждет непрерывности, выхода за собственные пределы. Эротика и страх смерти действуют против разума. И в том, и в другом есть также нечто чрезвычайное, праздничное, – нечто священное. В это время в человеке раскрывается Космическое. Однако это – не проявление гармонии космоса, как у Витрувия и Леонардо, но опыт того, что космос непрерывно разрушает себя – и