Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

– одна к Богу, другая к Сатане»[275]. Именно это отличает Бодлера от традиционной мистики: он не выбирает между Богом и Сатаной, а предается обоим одновременно.

Поль Гаварни. Обложка книги «Французы, нарисованные ими самими». Том 2, 1841 г.

С 1840 по 1842 год публиковалось восьмитомное издание «Французы, нарисованные ими самими» (Les Français peints par eux-memes), ставшее одним из величайших издательских предприятий своего времени и содержавшее множество портретов разных персонажей; авторами его были многие выдающиеся писатели, включая Бальзака. В этом сборнике, как пишет Вальтер Беньямин, «дан панорамный обзор всего общества»[276]. Одним из его иллюстраторов был Гаварни, карикатурист, которого Бодлер назвал «эксцентричным», на одной из картин которого был изображен молодой человек с крыльями ангела и рогами дьявола[277].

В одной руке он держит зеркало, в которое смотрит на себя, в другой – ручку, которой пишет в тетради. Гаварни как бы заранее нарисовал будущего Бодлера, облекая трагическое в шутку. Ангел и Дьявол. Друг для друга они неприемлемы. Поэт же, отдаваясь обоим одновременно, объединяет в себе крайности, не примиряя их. Его самотождественность и идентичность заключаются в Ином. Каждую минуту он как бы заходит за спину самому себе, и с чем бы он себя ни отождествлял, он одновременно размышляет об этом. Но он остается и за пределами того, с чем отождествляет себя в данный момент. О чем бы ни писал Бодлер, в каком бы он ни писал жанре, создается впечатление, что он постоянно начеку, наблюдает, готов застать что-то врасплох. Он никогда не бывает полностью тождествен самому себе – или, если это так, его «самотождественность» заключается именно в этой постоянной открытости. «Его только невозможное и заботило»[278], – писал Бодлер о главном герое своей единственной новеллы «Фанфарло», Самюэле Крамере, он и сам стремился к этому. Он хотел быть «одновременно причиной и следствием, субъектом и объектом, гипнотизером и сомнамбулой»[279], – как цитировал он в книге «Искусственный рай» французского композитора и теоретика Огюста Барберо. Или, как он сам писал о себе в своей поэме Héautontimoroumenos:

…Я – и щека,

Я рана – и удар булатом,

Рука, раздробленная катом,

И я же – катова рука!

Мне к людям больше не вернуться,

Я – сердца своего вампир[280].

Бодлер попал в собственную ловушку.

Это то, на что Гис был неспособен. Это представляло только одну половину современности – рассеяние. Бодлер – или Мане, или Дега, или Рембо – был способен и к вертикальному вниманию. Он практиковал и то, и другое одновременно. Он регулярно распинал себя на кресте.

Наслаждение

«…раскланялся с двумя десятками людей, из коих пятнадцать мне не знакомы; в такой же пропорции раздавал рукопожатия, даже не позаботившись о том, чтобы заранее припасти перчатки; во время ливня, чтобы убить время, завернул к одной попрыгунье <…> покрутился у директора театра <…> хвалился (зачем?) многими скверными поступками, которых и не думал совершать, и трусливо открещивался от нескольких других неблаговидных дел, на которые пошел с удовольствием, <…> отказал другу в пустячной услуге и дал отъявленному негодяю рекомендательное письмо»[281].

Так Бодлер подвел итог своему дню (в стихотворении «В час ночи»). Наконец-то он остался один – он даже дважды повернул ключ в замке своей комнаты, – но в мыслях он все еще витает среди множества людей, которых встретил за день. У него не получается отделить себя от них в душе, он может только молиться: «…я хотел бы искупить свою вину <…> Души тех, кого я любил, души тех, кого я воспевал, укрепите меня, поддержите меня, отгоните от меня ложь и тлетворные испарения мира…»[282] Больше всего, конечно, он хочет спастись от самого себя, поскольку все, что видится ему ложью и тлетворными испарениями мира, обнаруживает в собственной душе. Он сражается с собственным «Я», поскольку не только лжет в течение дня, но и размышляет о своей лжи, из-за чего чувствует себя вдвойне плохо. Хаос столичной жизни не оставляет незатронутой и его нервную систему. В том, что происходит «снаружи», он узнает себя, а исследуя себя, обнаруживает исключительно то, с чем не хочет отождествлять себя, что ему чуждо. Неотождествление ни с чем – единственное, что он считает для себя подходящим, все остальное заставляет его постоянно удерживать дистанцию. Таким образом, на спасение – если оно вообще существует – можно надеяться, лишь прыгнув с головой в небытие, и даже оторваться от своего сознательного «Я». В его сонете «Прохожей» (À une passante) в ужасном уличном шуме внезапно появляется женщина, о которой он думает, что они с нею могли бы любить друг друга, если бы встретились в другом месте и в другое время. Но эта мысль возникает только потому, что женщина выныривает из водоворота лишь на мгновение и тут же погружается обратно. Именно сиюминутность вызывает идею Вечности – подобно тому как идея бессмертия возникает в человеке, потому что он смертен. «Проблеск молнии… ночь…»[283] – эта вспышка, разрывающая тьму, предлагает искупление. Внезапно все виды дистанцирования прекращаются, и человек чувствует себя единым со всем сущим. Но только на мгновение. Спасение в том, чтобы вырваться из паутины обстоятельств, из системы взаимоотношений и погрузиться во что-то, с чем человек полностью отождествляется и в то же время теряет себя.

В 1845 году По написал повесть под названием «Демон извращенности» (Le Démon de la Perversité), которая была опубликована и на французском языке в 1857 году в сборнике рассказов По, который Бодлер перевел, сопроводив его обширным вступительным исследованием (Nouvelles histoires extraordinaires par Edgar Poe, Traduction de Charles Baudelaire). Издательство Мишеля Леви находилось на улице Вивьен, 2 – на той самой улице, где несколько лет спустя Мальдорор увидит Мервина. (Первый том рассказов Эдгара По, также переведенный Бодлером и снабженный его предисловием, вышел в том же издательстве годом ранее, в 1856-м, под названием «Необыкновенные истории» [Histoires Extraordinaires].) Повесть, или, скорее, эссе, рассказывает об импульсе, ничем не объяснимом чувстве, о котором, по словам По, из-за высокомерия разума уже довольно давно забыли. По исходит из того, что, повинуясь интеллекту, человек повсюду строит планы, во всем стремится увидеть целесообразность, как в физическом мире, так и в моральном. А если у всего есть цель, то должна быть и причина. Однако есть нечто – и здесь По выражается намеренно расплывчато: «нечто парадоксальное»[284] (a paradoxical something), – что не может быть сведено ни к какой причине, «мотив не мотивированный»[285].