Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Гис, в свою очередь, уже не подписывал их. Они еще не были художниками, по крайней мере, в том смысле, в котором это понималось начиная с раннего Возрождения, поставившего искусство в зависимость от индивидуального видения и исполнения; Гис уже не был художником, поскольку слился с толпой, и ее анонимность распространилась и на него. «Г-н Г. не любит, когда его называют художником»[263], – говорит Бодлер; и вообще ему не нравится, когда его замечают: например, он возмутился, когда Теккерей написал о нем в английской газете. Средой его обитания была толпа, и достоверно изобразить пребывание в ней он мог лишь отказавшись от своей индивидуальности и погрузившись в толпу. Живопись XIX века – искусство великих личностей; Гис же смог стать характерным представителем века именно потому, что от своей индивидуальности отказался. Он не считал себя художником – он стал художником на обходных путях не-искусства. Слышал ли о нем когда-нибудь Энди Уорхол?

Эжен Атже. Страсбургский бульвар. 1912 г.

Гис был настоящим фланером, который испытывал «огромное наслаждение, смешиваясь и сживаясь с людской массой, с ее суетой, движением, летучей изменчивостью и бесконечностью»[264]. Бодлер обозначил это специальным выражением: «наделенный сознанием калейдоскоп»[265]. Наблюдая за колышущейся толпой вокруг себя, Гис уподобился своему окружению, поэтому его взгляд ни на чем не мог задержаться надолго. Он постоянно замечал вокруг себя что-то новое, и если вдруг его окружение «замедлялось», он тут же отправлялся на поиски нового. Кто ищет, тот находит. Гис не просто фиксировал в своих работах быстро меняющиеся, беглые явления, но и сам ускорял их и делал мимолетным все, что наблюдал. Калейдоскоп тоже предлагает бесконечные зрелища, но вращает его цилиндр все-таки человек. И, в конце концов, невозможно решить, зрелища ли заставляют его поворачивать это устройство или, напротив, вращение порождает все новые и новые зрелища. Глядя в калейдоскоп, человек столь же активен, сколь и подчинен ему, и в этом есть что-то опьяняющее: человек танцует на грани самозабвения. Гис тоже не мог насытиться своими зрелищами при том, что сам же их и создавал. Его глаз не был нейтрален. Он был, скорее, таким, какими позже станут камеры Дзиги Вертова или Вальтера Руттмана – они не могли надолго задерживаться на чем бы то ни было, даже если сами этого очень хотели.

Гис напряженно наблюдал за происходящим, но его внимание постоянно смещалось на все новые и новые предметы. Он был организован, но сам себе не принадлежал. Людям, живущим в цифровой культуре XXI века, это очень знакомо.

Испарение

Парадоксальное состояние деконцентрированного внимания подобно падению лезвия гильотины: человек теряет голову, хотя никогда еще не был так собран, как в этот момент.

Согласно мистической традиции, деконцентрация означала угасание внимания, направленного на Единое. Мистики считали, что, когда человек отворачивается от Бога, он становится пленником мира, Многого. «Тот, кто желает обрести глубочайшее внутреннее, – писал немецкий мистик Генрих Сузо в первой половине XIV века, – должен вырваться из всякой рассеивающей множественности. Он должен отказаться от всего, что не относится к Единому». Лютер поставил целью «собрать свое сердце воедино, чтобы оно не рассеялось»[266]. Запутавшийся в делах мира – рассеянный – человек становится заложником Многого.

Рассеянное внимание отвлекает человека от самого себя, от его собственного внутреннего «Я». Бодлер объяснял талант Гиса его любопытством, по велению которого «Я» жадно раскрывает себя перед все новыми и новыми вызовами: «Глубокое и радостное любопытство наделяет детей пристальным взглядом и наивным жадным восторгом перед всем, что ново, будь то лицо, пейзаж, свет, позолота, краски, переливающиеся ткани, очарование красоты, оттененное изяществом одежды»[267]. Движимый этим любопытством, Гис навсегда отдал себя толпе, множеству людей, то есть Многому. И это именно то, что сделало его сугубо современным художником. Но только наполовину. «Новизна составляет переходную (Le transitoire), текучую (Le fugitif), случайную (Le contingent) сторону искусства, – пишет Бодлер, но заканчивает он эту фразу так: – вечное и неизменное определяет другую его сторону»[268]. Гис остался в долгу перед этой другой стороной. Он был мастером лишь одной половины искусства, в противоположность, например, Дега, который даже в беглых своих набросках, напоминающих рисунки Гиса, улавливал саму суть мимолетного и преходящего. Гиса «сущность» не занимала, вечное и неизменное оставляли его равнодушным. Его интересовала лишь эпителиальная ткань мира, а то, что кроется под эпидермисом, его не волновало. Еще и поэтому ему не нравилось, когда его называли художником. У Дега такого быть не могло. К вечному и неизменному Гис был холоден. Его волновала поверхность – он воспринимал мир горизонтально. Человек мира (homme du monde), говорит о нем Бодлер, то есть человек всего мира – его интересует все, «что происходит на поверхности нашей планеты»[269]. Он отдается всему, что видит и переживает вокруг себя, все ему любопытно, все хочется знать. Он наполняется чем-то таким, что отличается от него, то есть «не-собой». Говоря словами Бодлера, «это “Я”, ненасыщаемое “не-собой”»[270]. «Я» не может насытиться «не-собой»; оно жадно хватается за то, в чем чует новизну, и погружается в то, в чем чувствует себя наиболее уютно: во Многое. То, что в глазах мистиков считалось величайшим грехом, для Гиса было привлекательнее всего. Мистики видели в этом отступление от Бога, а Бодлер – появление на сцене Сатаны. Бог – хранитель собирания, Сатана – хранитель рассеяния.

Гис – художник растворения. Своими картинами и иллюстрациями он точно передал чувство того, как современное «Я» теряет свои очертания и становится неуловимым, туманным. Любимое выражение Бодлера – как оно растворяется, как испаряется.

Что означает испарение? Во вступительном стихотворении «Цветов зла» («К читателю») он пишет:

И Демон Трисмегист, баюкая мечту,

На мягком ложе зла наш разум усыпляет;

Он волю, золото души, испепеляет,

И, как столбы паров, бросает в пустоту[271].

Воля, которая априори целенаправленна, растворяется (Est… vaporisé). В переводе Арпада Тота[272], «превращается в пар». Сатана, как алхимик, лишает человека сосредоточенности и подвергает его деконцентрации. Первая фраза в заметках Бодлера «Мое обнаженное сердце» гласит: «О выпаривании (vaporisation) и сгущении (centralisation) собственного “Я”. В этом все»[273]. В его «Заметках» тоже возникает эта мысль: «У зрелого человека склонность к рассеянию (déperdition) должна смениться склонностью к продуктивной концентрации (concentration)»[274]. Выпаривание и концентрация. Современность заключается в одновременности этих двух взаимоисключающих состояний. В «Моем обнаженном сердце» Бодлер пишет: «В любом человеке в любой час есть две одновременные просьбы