Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

которая писала» (Дан. 5:5[247]), но царские мудрецы не могли этого прочитать: «И вошли все мудрецы царя, но не могли прочитать написанного и объяснить царю значения его» (Дан. 5:8). Расшифровать это смог только Даниил: «И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему. Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; упарсин (перес) – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Дан. 5:25, 27–28). Именно такое впечатление производит и видимая здесь надпись огромными буквами – сделанная как будто не человеческой рукой: ШВЕЙНЫЕ МАШИНЫ ДЮБУА (MACHINES À COUDRE DUBOIS). У брандмауэра и надписи, рекламирующей швейную машинку Дюбуа, нет ничего общего с дольним миром. Они сюрреальны так же, как и покинутый на самого себя зонт на другой фотографии. Они по ту сторону реальности, видимой на переднем плане, которая взвешена на весах, найдена очень легкой и оставлена людьми. Различим кто-то один, справа от груды обломков в конце улицы, но и он – лишь в виде тающего контура. Его исчезновение – вопрос нескольких секунд, и тогда люди здесь вымрут окончательно. А если нет человека, то нет и реальности.

Снимки Марвиля, сделанные в 1860-х годах, – отпечатки работы траура. Что-то закончилось безвозвратно – городская структура, которая органично развивалась и складывалась столетиями, за несколько лет была уничтожена. Город был расчленен. Париж, изображенный на фотографиях Марвиля, – это анатомический стол. На нем видно много разного. Например, зонт. Или швейная машинка. Это прекрасно, «как встреча на анатомическом столе зонтика и швейной машинки!»[248] – говорится в книге Лотреамона «Песни Мальдорора», опубликованной почти одновременно с этими снимками, в 1869 году. Мальдорор говорит это о 16-летнем юноше Мервине, за которым он следует во время его блужданий по Парижу подобно тому, как в рассказе Эдгара По «Человек толпы» повествователь следует за стариком. В шестой песне книги Мервин появляется на пересечении улиц Вивьен и Кольбер – в нескольких шагах от улицы Вивьен, 15, где в то время жил Лотреамон. Город бурлит; поблизости биржа, «витрины магазинов на улице Вивиен[249] восхищают великолепием взоры прохожих»[250]. Там, где улица Кольбер впадает в улицу Вивьен, в 1869 году еще стояли дома 5, 7 и 9, которые вскоре после этого были снесены, чтобы – уже после смерти Лотреамона – освободить место для Национальной библиотеки Франции. В 1869 году, прямо за углом, на улице Вивьен, 9, жил Эдуар-Леон Скотт де Мартенвиль, создавший в 1857 году устройство под названием фоноавтограф, посредством которого можно было записывать человеческий голос, хотя воспроизводить запись в то время еще не умели. В 1860 году на этот аппарат наговорили несколько строк авторства Тассо, и таким образом впервые была записана человеческая речь. Напротив, на улице Вивьен, 14, тогда же жил другой изобретатель – Гюстав Труве, – известный своим современникам как создатель самых разнообразных электроприборов. Имел ли Лотреамон представление о том, кто живет там, где улица Кольбер впадает в улицу Вивьен? Даже если нет, герой его романа, Мальдорор, знал это наверняка. Эти изобретатели были провозвестниками новой эры: они были так же чувствительны к таинственным, невидимым невооруженному глазу связям, как и Лотреамон, живший в то же время всего в нескольких шагах от них, в доме номер 15. С тех пор дом снесли, и на его месте стоит безликое, откровенно отталкивающее современное здание. (На нем – мемориальная доска. Но в память не Лотреамона, а Жан-Батиста Ле Мойне де Бьенвиля, который умер в 1767 году в доме, стоявшем здесь первоначально. Бьенвиль был основателем штата Луизиана, в том числе Нового Орлеана. В конце своей жизни он вернулся из Америки в Париж – как и Лотреамон, приехавший во Францию из Уругвая.) Почти по соседству находится галерея Вивьен-пассаж, открытая в 1827 году, предшественница современных торговых домов, привлекавшая прохожих магазинами – один краше другого. В пассажах, разраставшихся в Париже как грибы, можно было приобрести самые разнообразные товары: обувь и канцелярские принадлежности, инструменты и головные уборы, шоколад и крахмал для одежды, чай и сапожные колодки. Зонт и швейную машинку. Которые, если поставить их рядом, напоминают сказочного монстра. Или сфинкса.

Недалеко от галереи Вивьен находился пассаж Опера, бродя по которому Луи Арагон полвека спустя напишет: «Наши города полны неопознанных сфинксов, которые не остановят мечтательного прохожего, пока он не направит на них свои блуждающие мысли»[251]. К этим мыслям Арагон пришел, прогуливаясь по тому самому, ожидавшему тогда сноса пассажу Опера, который наряду с пассажем Вивьен и другими был предшественником современных торговых домов, таких как La Ville de Paris (1843) и Bon Marché (1852). Такова и красота Мервина – она подобна ассортименту торговых домов, где, чтобы усилить желание покупать, товары, выставленные бок о бок, появляются в самом неожиданном расположении – как в обращенных к улице витринах, так и внутри, на полках, – как писал экономист Жорж Авенель в 1894 году, предметы, совершенно друг на друга не похожие, взаимно усиливают друг друга, повышая спрос на экзотические новинки (nouveautés). Предметы выпадают из своего первоначального контекста, и в результате каждый из них кажется «странным» по сравнению с другими. Множество причудливых сфинксов. Все чаще покупатели покупают товар не потому, что он полезен, но потому, что он особенный[252]. Предложение торговых домов особенно ярко демонстрировало то, что Маркс называл товарным фетишизмом. При виде каждой вещи воображение вырывается на волю.

Сюрреальное

Прекрасно, «как встреча на анатомическом столе зонтика и швейной машинки»[253]. Однако красота Мервина напоминает Мальдорору не только о встрече швейной машинки и зонтика, но и о том, что когти хищных птиц втягиваются, а движения мышц в ране среди складок затылочной части шеи неуверенны. Или об автоматической мышеловке. Фантазия безбрежна. Совершенно не обязательно погружаться в мир грез, как ранее Новалис, или прибегать к гашишу и опиуму, как Томас Де Квинси или Бодлер. Даже самая банальная, самая прозаическая обстановка способна сбить чувства с толку, как ожидал и Рембо. То, что происходит в области постоянно растущего предложения товаров, распространяется и на другие сферы жизни. Об этом, по крайней мере, свидетельствует газетная колонка – так называемые «смешанные факты» (faits divers), которые на самом деле «сенсационные новости». В 1843 году газета La Presse начала вести рубрику Nouvelles et faits divers, в которой без разбора публиковались короткие новости, сенсационные репортажи и сообщения, привлекающие внимание. «В этой рубрике, – говорится в IV томе энциклопедии Larousse 1872 года издания, – газеты художественно группируют и регулярно публикуют всевозможные новости, которые распространяются по миру: мелкие скандалы, дорожно-транспортные происшествия, ужасные преступления, самоубийства из-за любви, падения кровли с пятого этажа, вооруженные ограбления, саранча или жабы, падающие с неба, морские штормы, пожары, наводнения, комические приключения, таинственные похищения, казни, случаи водобоязни и каннибализма, лунатизма и