Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

как «флорентийский дух, обезумевший от ярости, вонзил свои зубы в самого себя»[239]. «Эксцентричный флорентийский дух» («Lo fiorentino spirito bizzarro»), – говорит Данте. Эксцентричен он потому, что в гневе нападает на человека, сражает его ударом. Это нечто непредсказуемое. А то, что непредсказуемо, непригодно к тому, чтобы быть интегрированным в систему, – оно оттого и эксцентрично, что ни классифицировать, ни подчинить его невозможно. Оно разрушает свое окружение, разъедает пространство и время. Оно раздирает все на части – оно конвульсивно в изначальном смысле этого слова. Что говорит Андре Бретон в 1928 году в последней фразе романа «Надя»? «Красота будет КОНВУЛЬСИВНОЙ или не будет вовсе»[240].

Вот почему Бодлер отвергает саму идею прогресса. Она исключает эксцентричную, причудливую красоту и внушает человеку иллюзию, что все предсказуемо, включая будущее. «Вера в прогресс – доктрина лентяев»[241], – писал он в заметках, озаглавленных «Мое обнаженное сердце». «Что французы понимают под прогрессом?» – спрашивает он. И отвечает: «…это пар, электричество и газовое освещение, чудеса, неведомые древним римлянам, и <…> эти открытия вполне свидетельствуют о нашем превосходстве над древними»[242]. Дух рационализации, которую Бодлер называет также «американизацией», превращает человека, по его мнению, в куклу, марионетку, ибо если все предсказуемо, то человек становится существом, лишенным воли, всего лишь составной частью великого плана. В 1920-х годах Луи Арагон, вспоминая старый Париж, видел «американца» в самом бароне Османе (великий американский инстинкт [Le grande instinct américain]), перекроившего карту Парижа рулеткой[243] – изгнавшего из города причудливую красоту.

«Кто не может замереть на пороге мгновения, забыв все прошлое, – пишет Ницше, – кто не может без головокружения и страха стоять на одной точке, подобно богине победы, тот никогда не будет знать, что такое счастье»[244]. Бодлер ищет этого счастья, и красота помогает ему в этом. Однако счастье не обязательно означает радость. «Я не утверждаю, что Радость не может идти рука об руку с Красотой, – пишет Бодлер в “Заметке 10”, – но заявляю, что Радость – одно из самых заурядных ее украшений; меланхолия же – это, так сказать, отличный ее спутник, настолько, что я не могу представить себе такой тип красоты… в котором не было бы злосчастья (Le Malheur)»[245]. Злосчастье же порождает освобождающий хаос. Вероятно, именно это чувствовал Бодлер, когда осматривал залы Всемирной выставки 1855 года. Чем совершеннее была организация выставки, тем очевиднее был для него хаос, который, подобно темной тени, угрожает всем системам.

Зонт и швейная машинка

На предпоследней странице субботнего номера еженедельника L’Illustration. Journal Universel от 11 февраля 1865 года среди рекламы туристических агентств, еженедельных лотерейных номеров, шахматных задач и книжных новинок, в относительно объемном – в 20 строк – объявлении описывалось новейшее американское изобретение, которое тогда можно было приобрести за 20 франков вместо 50 у месье Виалетта, чей магазин располагался в последнем парижском пассаже, открытом пять лет назад по адресу пассаж Пренс, 8. Речь идет об изобретении Дж. Лефорта из Нью-Йорка – зонте, ручка которого, согласно прилагавшейся иллюстрации, складывается, и поэтому его можно брать с собой в музеи, театры, а женщины могут даже прятать его в муфту. «Это новое и привлекательное решение заменит все зонты во Франции», – гласит реклама, которая, вероятно, встревожила парижских производителей зонтов, поскольку многие опасались за свою работу: еще в 1848 году в Париже насчитывалось 377 магазинов, где можно было изготовить или купить зонты. Бодлер, который в то время был еще жив, мог воспринять появление американского зонта как очередное доказательство американизма, американомании (l’américanomanie), о которой он писал еще в 1859 году[246].

Шарль Марвиль сделал несколько снимков, на которых среди прочего видна реклама этого нового изобретения. В сентябре или октябре 1865 года он сфотографировал улицу Константина. На стену углового дома слева наклеена реклама зонта: КАРМАННЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ СКЛАДНОЙ ЗОНТ (PARAPLUIE RÉDUCTIBLE AMERICAIN DE POCHE), а под этими словами нарисованы двое мужчин в цилиндрах. Один из них держит в правой руке длинный зонт, а левой указывает на другого, который правой рукой лезет под пальто – он спрятал туда сложенный зонт. Полгода спустя, в апреле 1866 года, на улице Сен-Жак появляется та же реклама, но за зиму она обветшала: порвалась, истрепалась, так что на ней почти ничего не видно. Часть ее уже скрыта другой рекламой. Выходит, американское изобретение не оправдало ожиданий? Есть и третий снимок. Сделан он был между двумя упомянутыми, в ноябре 1865 года. На нем изображена улица Арколь.

На этом снимке на доме справа видна реклама; она наклеена на другую рекламу и, за исключением нижней части, пока относительно цела. На левой стороне улицы один из домов сносят; на тротуаре валяется строительный мусор. На стене переднего углового дома – та же реклама, относительно неповрежденная. Под мусором, среди множества разных предметов, виден настоящий зонт, прислоненный к стене. Не складной, а традиционный. Таким образом, к стене тут прислонен не просто зонт, а предмет, предоставленный самому себе, – будучи выброшенным, он утратил свое предназначение. А вместе с тем и смысл. Теперь это предмет таинственный, конечно, созданный руками человека, но ставший непостижимым. Он вырван из сети всех рациональных объяснений, ему больше нет места в системе, называемой реальностью. Это сюрреалистический объект.

Шарль Марвиль. Улица Арколь. 1865 г.

Он как бы перекликается с двумя рекламными объявлениями. Если взглянуть на него таким образом, он может быть увиден и как концептуальная работа в стиле Джозефа Кошута: иллюстрация зонта вверху и настоящий зонт внизу. Недостает лишь определения зонта, взятого, скажем, из 12-го тома энциклопедии Larousse 1874 года издания, – правда, там оно очень подробно и занимает три больших столбца.

В конце 1865 или начале 1866 года Марвиль сделал снимок недаполеку от улицы Арколь. Остановившись на улице Буше, он сфотографировал улицу Эстьен. К 1867 году эта улица окончательно исчезла. Следы разрушения видны и здесь.

Шарль Марвиль. Улица Эстьен. Ок. 1866 г.

Впереди – витрина некогда элегантного винного магазина с разбитыми стеклами. Посреди улицы двуколка с рухлядью – сюрреалистичная не менее зонта на другом снимке. Груды щебня в конце улицы – как бы баррикада, еще до 1871 года. За ними – стена дома, увешанная старыми рекламными объявлениями. Дальше все плывет в облаке пыли, и кажется, будто опустился туман. Вдалеке виден брандмауэр доходного дома. Он кажется нереальным, особенно по сравнению с четкими деталями на переднем плане. Сновидческий дом с надписью на крыше – как бы явившийся из книги пророка Даниила: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки,