Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

самой крышей на то, что здесь когда-то существовали жалкие маленькие каморки, тесные клетушки, в которых, быть может, протекла целая человеческая жизнь. По оголенным стенам ползли кверху один возле другого закопченные дымоходы с резкими изгибами, черные, мрачные. На краю одной крыши скрипел позабытый флюгер, а наполовину оторванные водосточные трубы висели, как тряпки. Среди этих развалин пролом уходил все дальше вглубь, зияя точно брешь, пробитая пушкой; будущая улица была загромождена щебнем, мусором, глубокие лужи тускло поблескивали под серым небом, известка осыпалась зловещей бледной пылью, а черные трубы точно траурные ленты окаймляли дорогу».

Быстро разбогатевшие «господа» – включая промышленника, который незадолго до этого был рабочим-точильщиком, – направились по грязной дороге к дому, на который им предстояло взглянуть, а затем продолжили путь. «Понемногу перестали остерегаться грязи и шагали по лужам, потеряв надежду сохранить блеск начищенных ботинок». Бывший точильщик посмотрел на руины, но не узнавал квартала, по которому они ходили.

«Он внимательно осматривал окружавшие его развалины и не узнавал квартала, где, по его словам, жил лет тридцать тому назад, как только приехал в Париж; ему доставило бы удовольствие снова увидеть старые места. Он поворачивался, оглядывался по сторонам и вдруг остановился, как вкопанный, посреди дороги перед домом, уже рассеченным пополам кирками. Он осмотрел подъезд, окна, потом, указывая пальцем на угол сломанной постройки, громко воскликнул:

– Вот она, узнал все-таки!

– Что такое? – спросил врач.

– Моя комната! Ей-богу, она!

Это была маленькая комнатка на шестом этаже, очевидно, выходившая раньше окнами во двор. Одна стена была уже проломана, виднелась ободранная комнатушка с обоями в желтых разводах, оторванный клок которых трепал ветер. Налево находилось углубление стенного шкапа, оклеенное синей бумагой, а рядом чернели дыра от железной печки и кусок трубы»[229].

Герои Золя бродят среди руин, которые одновременно – источник их богатства. Париж разрушают, чтобы отстроить заново. Но зрелище, открывающееся перед ними, – проявление чистого насилия. И руины, оставленные после себя исполнителями плана Османа, ничем не отличаются от тех, что возникли после уличных боев 1871 года. В 1871-м, во время осады города пруссаками, Брюно Бракье сфотографировал баррикады, возведенные на улице Риволи. Выпотрошенные здания ничем не отличаются от домов на марвилевском снимке 1877 года.

Брюно Бракье. Улица Риволи. 1871 г.

В том же году Альфонс Либер сфотографировал площадь Бастилии, и если не знать, что разрушенный дом был взорван в ходе боевых действий, на снимке можно было бы разглядеть следы планировки строительной площадки.

И если поместить этот снимок рядом с фотографией 1878 года, сделанной неизвестным фотографом, на которой изображен разрушенный дом на улице Беранже, то невозможно сказать, по каким причинам рухнули эти дома и каким образом. В первом случае был преднамеренный взрыв, во втором – 14 мая 1878 года произошла катастрофа, во время которой из-за взрыва по неизвестной причине обрушилось жилое здание.

Так или иначе, но с 1852 года жители Парижа привыкли к тому, к чему привыкнуть, казалось бы, невозможно, к тому, что среда обитания постоянно меняется, от месяца к месяцу приобретая новые черты. Настоящим лицом города на протяжении десятилетий были руины. Руины перемалывают время: прошлое навсегда закрыто и заперто, продолжения в настоящем у него нет, а будущего пока даже не видно. То, что видно – самое заметное, самое бросающееся в глаза, – это руины. В это время решающей становится не связность истории, а ее прерывистость. Как будто неделя за неделей гильотина разрубала время и историю. За год до того, как начался фактический снос, в 1851-м, Жюль Барби д’Оревильи писал, что Жозеф де Местр в начале века предсказал распад монархии в 1815 году, и, проживи он подольше, говорит д’Оревильи, он предсказал бы и распад в 1830-м: «Де Местр предчувствовал эти руины, как предчувствовал он и другие руины, которых Франция еще не видела, но увидит»[230]. Пророческие слова. В 1851 году д’Оревильи оглядывается на недавнее прошлое и чувствует приближение конца света.

Альфонс Либер. Площадь Бастилии. 1871 г.

Неизвестный фотограф. Улица Беранже. 15 мая 1878 г.

Руины создают атмосферу конца света. Этим они и завораживают, потому и трудно оторваться от этого зрелища. В них проявляется радикальная жажда свободы. Они не отсылают к прошлому, потому что с ним покончено, и не заботятся о будущем. Руины – торжество настоящего, сиюминутного. Они тем и прекрасны, что ни на что не обращают внимания. Вид их становится частью нервной системы, органов чувств, и усилия убрать этот вид тщетны: он продолжает жить незримо. Это фантомная боль цивилизации: человек склонен видеть руины, обломки, обломки обломков даже там, где с виду все нетронуто и прочно.

Причудливое и прогресс

Рассказывая о Всемирной выставке 1855 года, Бодлер объявил войну иерархическим системам, хотя, по его признанию, он и сам часто искал убежища за бастионами какой-нибудь системы. Однако он был вынужден обнаружить, что «инстинктивное, неожиданное явление универсальной жизненной силы» всегда противоречило только что созданной системе. «Я тщательно расставлял критерии или расширял их, но они всегда отстают от универсального человека, а я плетусь вслед за разнообразной, многоцветной красотой – красотой, которая следует за бесконечной спиралью жизни»[231]. Именно из этой бесконечной спирали, по мнению Бодлера, рождается красота – не из заранее определенного идеала, а из разнообразия жизни, которая всегда предлагает что-то новое, что-то неожиданное; что-то такое, на что никто не рассчитывал, но что активно формирует все окружающее человека и рано или поздно становится частью его восприятия. Таким образом Бодлер пришел к двум утверждениям, радикализм которых в его время мог соперничать только с радикализмом Маркса или Ницше. Первое: «Прекрасное всегда причудливо»[232]. Второе: «Существует также очень модное заблуждение, которое мне черт знает как отвратительно. – Я говорю об идее прогресса (l’idée du progres)»[233].

Прекрасное причудливо, говорит он. Прекрасное – это то, в чем есть «что-то удивительное, что-то наивное, непроизвольное, неосознаваемо-странное»[234]. В своей «Заметке 8» он пишет: «То, что хотя бы отчасти не бесформенно, оставляет меня равнодушным; из этого следует, что неправильность, то есть неожиданное, удивляющее, озадачивающее – неотъемлемая часть и характеристика красоты»[235]. Другими словами, в этом есть что-то, заставляющее человека чувствовать себя так, будто на него напали. Этимологически слово bizarr[236] восходит к итальянскому слову bizza, которое означает «гнев». Когда Данте встречает в аду Филиппо Ардженти, флорентийского дворянина, при жизни известного спесью и вспыльчивостью, Бабич[237] переводит это как «причудливая флорентийская душа вонзает зубы в собственную плоть», а Надашди[238] –