Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Радикальное преобразование Парижа между 1853 и 1870 годами – градостроительное проявление свойственного XIX веку современного образа мышления. Спустя столетие после снимка Крозе, в 1905 году, эссеист Шарль Морис писал о жителях нового Парижа: «Я вижу эту холодность на улицах, в жестких, напряженных лицах моих современников. Это влияние разобщенности, которая не только отделяет нас друг от друга, но разделяет нас и внутренне, отграничивает нашу чувствительность от нашего ума»[224] (Mercure de France, 58 [1 декабря 1905 г.]). Крозе увидел то же, что и Морис; первый заметил на лицах неизбежное будущее, второй – непоправимое прошлое.

Если никто не считается с другими и преследует только собственные интересы, то, что можно назвать «Я», эго, остается предоставленным самому себе и, не имея за что ухватиться, вечно стремится к чему-то новому. «Надо быть абсолютно во всем современным, – говорит Рембо в самом конце “Одного лета в аду” и добавляет: – Духовная битва так же свирепа, как сражения армии»[225]. Преображение Парижа – битва духа с камнями, без оглядки на прошлое, желания и вкусы предков.

Строительство идет рука об руку с разрушением, а разрушение само по себе строительство. Из 27 тысяч зданий, снесенных во времена Второй империи, 20 % населения Парижа, около 350 тысяч человек, были вынуждены переехать[226]. Были и те, кто преуспевал, – например, те, кто ловко наживался, кто был расчетлив, у кого отчуждали собственность за большие деньги, – и те, кто терпел убытки. «Такова судьба: прошлое пожирается настоящим, престиж одного поглощается реальностью другого, а будущее уже ждет, чтобы в свою очередь поглотить его!»[227] – писал Эдуар Фурнье в 1853 году, менее чем через год после начала сноса, в ходе которого квартал Карусель и квартал Дуайен были разрушены первыми. На сделанной в то время фотографии разрушений Париж напоминает Дрезден после бомбардировки 15 февраля 1945 года. Однако между руинами и руинами есть огромная разница. В случае Дрездена прошлое состоялось в виде руин, но в случае с Парижем будущее ураганом пронеслось по настоящему. В Париже будущее поглотило прошлое, в Дрездене прошлое поглотило настоящее – как в Берлине, с которым еще до бомбежек Гитлер и Шпеер собирались сделать то же, что Наполеон III и Осман сделали с Парижем, только не ради живших там людей, а во имя идеологии, которой они были одержимы. В противоположность Шпееру и Гитлеру, Осман был свободен от завороженности идеологией. Разрушение Дрездена – косвенное следствие гитлеровских идей. Поэтому Дрезден, восстановленный в 1990-х годах, – город ложный и фальшивый: была предпринята попытка воссоздать идеализированное прошлое, предполагающее, что вселенского пожара не было. «Настоящее», то есть состояние 1945 года, оболгали. Перестроенный Париж – другой: здесь воображаемое будущее действительно воплотилось в жизнь. Было построено почти 140 километров новых дорог и улиц, 675 километров новых тротуаров и установлено 32 тысячи уличных фонарей[228]. Кроме того, было посажено 80 тысяч деревьев и проложено 500 километров канализационных коллекторов под землей. Прошлое здесь не оболгали – его поглотили. Прошлое же незаметно встроилось в организм, чтобы в самые неожиданные моменты появляться вновь – как воспоминание, ностальгия, action gratuite, рефлекс, чувство нехватки. А то и как доходящая до отвращения пресыщенность, овладевающая человеком, когда он в изнеможении бредет по бесконечным проспектам, застроенным доходными домами одинакового размера, с одинаковыми фасадами, по проспектам прямым, как стрела, как траектория лезвия гильотины.

Море грязи

Парижская Опера Гарнье открылась в январе 1875 года. Проспект Наполеона начали строить в 1866 году, еще при империи, но к моменту завершения строительства в 1879 году его переименовали в проспект Оперы. В январе или феврале 1877 года Шарль Марвиль установил камеру на углу строящегося проспекта и улицы Антен и сделал снимок. На заднем плане видно законченное здание Оперы.

На переднем плане – полуразрушенные здания с пустыми зияющими окнами и балконными дверями, с наполовину или уже полностью разобранными конструкциями крыши. Оконные рамы сняты, через пустые проемы можно заглянуть в комнаты. В одной из них видны следы мебели, на стене другой все еще сохранились полосатые обои. Внизу разбросаны материалы, оставшиеся от демонтажа: балки, доски, железные трубы, черепица, кирпичи, лестничные перила, печные трубы. Повсюду груды мусора, среди них тачки и лестницы. На дворе зима; на переднем плане лужа; в ней, как в безутешном озере, отражается одно из выпотрошенных зданий. Почва разрыхлена: трудно ходить так, чтобы обувь не утопала в грязи и не пачкалась.

На снимке видны несколько человек. Некоторые из них выглядят как размытые тени, некоторые терпеливо ждут окончания съемки. Слева двое мужчин в цилиндрах рассматривают материалы, собранные при сносе, рядом с ними трудятся рабочие. В центре – группа из как минимум семи человек. Их одежда, цилиндры и трости заставляют предположить, что это члены контрольной комиссии, наблюдающей за строительством и ходом работ. Мужчина в зимнем пальто на переднем плане, возможно, их руководитель; он самый элегантный. И его, наверное, больше всех беспокоит, что ему пришлось идти сюда по такой грязи: его обувь и, конечно же, трость будут безвозвратно испачканы.

Шарль Марвиль. Стройка на проспекте Оперы. 1877 г.

Это 1877 год. Марвиль к тому времени фотографировал Париж уже более двух десятилетий. Как он проводил время помимо этого, неизвестно. Несомненно, читал. Возможно, читал он и роман модного в то время писателя Эмиля Ришбура «Очаровательная Андреа» (Andréa la charmeuse), который выйдет книгой лишь в 1880 году (а в 1914-м Андре Эзе снимет по нему фильм), но уже на этом снимке в 1877-м на стене выпотрошенного доходного дома видна реклама о том, что роман публикуется с продолжением в Le Petit Journal, самой популярной ежедневной газете того времени, тираж которой тогда превышал 300 тысяч экземпляров. Но, должно быть, Марвиль читал что-то еще. Например, книгу Золя «Добыча», опубликованную за шесть лет до этой съемки, в 1871 году. Роман вряд ли мог ускользнуть от его внимания: никто еще не писал с такой безжалостной точностью о том, как тесно переплетены между собой спекуляции с недвижимостью и парижское строительство, а также о получившей в результате этого широкое распространение беспощадной погоне за деньгами.

Снимок Марвиля 1877 года – как будто намеренная иллюстрация к роману Золя:

«Им пришлось идти отвратительной дорогой. Всю ночь лил дождь. Земля размокла и превратилась в липкую грязь. Колеса тачек увязали по самые ступицы; среди разрушенных домов с двух сторон кое-где еще держались стены, пробитые ломом; в выпотрошенных высоких зданиях виднелись белесоватые внутренности – пустые лестничные клетки, зияющие комнаты, повисшие подобно разбитым ящикам какого-то огромного старого комода. Необычайно жалкий вид имели обои этих комнат, желтые или синие квадраты, превратившиеся в лохмотья и указывавшие на высоте пятого или шестого этажа и под