Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Шарль Марвиль. Улица Ассас. 1867 г.

Эта карта сгорела в 1871 году во время пожара в ратуше Отель-де-Виль. Но слава ее сохранилась благодаря Золя: в опубликованном в 1871 году романе «Добыча» главный герой, бессовестный спекулянт и безмерно коррумпированный крупный торговец недвижимостью Саккар, будучи у префекта, однажды смог взглянуть на «пресловутый план Парижа, на котором “августейшая рука” начертала красными чернилами главные улицы второй сети. Эти кровавые штрихи рассекали Париж еще глубже, чем рука Саккара»[219]. Видя, где планируется масштабная перестройка, Саккар за небольшие деньги скупает недвижимость, о которой только ему известно, что она будет снесена, чтобы затем, когда она будет экспроприирована, завладеть огромной суммой. Золя располагал точной информацией. Например, на Севастопольском бульваре в 1850 году цена квадратного метра земли составляла 10 франков, а в 1857 году – 1000 франков; после Всемирной выставки 1867 года цена земли на Левом берегу в течение двух лет выросла в 10 раз[220]. Герой Золя смотрит на карту Парижа как потенциальный мародер и восхищенно говорит жене:

«Ну и простофиля же этот Париж! Смотри, какой он огромный и как тихо засыпает! Нет ничего глупее этих больших городов! Он и не подозревает, какая армия заступов примется за него в одно прекрасное утро; а некоторые особняки на улице Анжу наверняка не сверкали бы так здорово, если бы знали, что им осталось жить каких-нибудь три-четыре года. <…> они хотят высвободить Лувр и ратушу. Детская игра, способная лишь разжечь страсти… Как только проведут первую сеть улиц, тут-то и начнется. Вторая сеть перережет город по всем направлениям, соединит с первой предместья; все, что останется от старого, умрет, задохнется в пыли известки… Последи за моей рукой, смотри сюда. От Тампльского бульвара до Тронной заставы – первый прорез; другой будет с этой стороны, от церкви Магдалины до равнины Монео; третий – в этом направлении, четвертый – в том. Тут прорез, там прорез, всюду прорезы. Весь Париж искромсают сабельными ударами, вены его вскроют, он накормит сто тысяч землекопов и каменщиков, его пересекут великолепные стратегические пути с укреплениями в самом сердце старых кварталов». Слышавшей это жене «казалось, что из недр сгущавшегося в углублениях мрака доносится отдаленный треск, как будто рука ее мужа на самом деле рассекала Париж со всех сторон, ломала балки, разбивала щебень, оставляя за собой страшные, зияющие раны обрушенных стен»[221].

Невидимый меч занесен над городом. Раны заживают быстро, но стертое прошлое, как фантомная боль, продолжает преследовать нас.

Руины

Ратуша Отель-де-Виль де Пари за века пережила многое. Начиная с XVI века она стояла на Гревской площади, которая в 1803 году была переименована в площадь Отель-де-Виль. Площадь всегда была самым известным местом казней; виселицы и костры сменяли здесь друг друга вплоть до 25 апреля 1792 года, когда на этой площади впервые была применена гильотина. Она не исчезала отсюда десятилетиями: название площади изменилось, но еще в 1832 году здесь состоялась публичная казнь с применением гильотины. Затем гильотину увезли из центра города.

Марвиль фотографировал здание ратуши несколько раз. Примерно в 1865 году он установил свой аппарат не напротив главного входа, а в окне верхнего этажа здания напротив ее левого крыла.

На снимке, сделанном отсюда, здание ратуши динамично и элегантно спускается вправо, к Сене. Площадь почти безлюдна; у дальнего левого входа, у основания забора, сидит мужчина, напротив него ожидают пассажиров три одноконных экипажа, на облучке у каждого – извозчик в цилиндре. Тишина. Молчание камней, переживших поколения. Ратуша, строившаяся в несколько этапов на протяжении веков, огромна, но в целом кажется хрупкой. Здание украшено множеством орнаментов, ритм и гармония которых делают общую картину ясной и доступной для восприятия. Шкатулка для драгоценностей.

Шесть лет спустя, летом 1871 года, Марвиль сделал еще один снимок с того же места.

Незадолго до этого, 24 мая, во время Коммуны, ратуша была подожжена: архивы, хранившиеся в ней, были уничтожены, внутренние помещения выгорели. Дымоходы и остатки конструкций, торчавшие из разрушенной крыши, делали здание похожим на кариозный зуб. Как если бы за его состояние были ответственны не люди, а природа, время, которое будет перемалывать и пожирать даже тогда, когда человек уже давно исчезнет с лица земли. На снимке нет ни одного человека. Видны две пустые вагонетки, видны рельсы, выходящие из внутренней части здания, видны рекламные объявления и плакаты на заборе, которым оно огорожено, но все это как будто осталось здесь от давно прошедших времен. «Вдруг Настоящее жужжит передо мной: // “Я – прошлое твое; я жизнь сосу, несчастный!”»[222], – пишет Бодлер («Часы»). И напрасно мы знаем, что в ближайшие годы здание будет отремонтировано, восстановлено в своем первоначальном виде, следы пожара будут устранены, мусор убран, и напрасно затянутся раны, а конструкция крыши снова вырастет – это руинированное состояние невозможно забыть. Оно принадлежит зданию так же, как и состояние 1865 года, которое тоже существует лишь как воспоминание. И точно так же, как принадлежит – уже не только зданию, но и площади – революция 1789 года, революция 1830 года, революция 1848 года, провозглашение Третьей республики в 1870 году и даже 25 августа 1944 года, когда, во время освобождения Парижа, Шарль де Голль произнес речь из окна этого здания. Столько цезур! – как будто гильотина, долго стоявшая на площади, каждый раз перерубала ход истории, чтобы началось нечто новое. Постоянства нет. Постоянно лишь радикально новое начало.

Шарль Марвиль. Ратуша (Отель-де-Виль де Пари). Ок. 1865 г.

Шарль Марвиль. Ратуша (Отель-де-Виль де Пари). 1871 г.

На двух снимках Марвиля запечатлены «посевы» и «руины», о которых говорил Мюссе. Эти фотографии, на которых изображены обреченные на снос старые улицы и площади, показывают Янусову двуликость Парижа. 28 марта 1811 года Стендаль записал в своем дневнике слова своего друга, инженера Луи Крозе: «По прибытии в Париж я заметил, что лица людей беспокойны и завистливы. Увидев их, я подумал о том, что эти люди в таком состоянии духа, жаждут того, чего не смогут получить никогда. Каждый пешеход, бросающий взгляд на карету, какой бы дрянной та ни была, смотрит на нее с завистью: этой характерной черты не увидеть больше нигде, только в Париже. Сегодня утром я встретил хорошеньких девушек, лбы которых прорезали по пять-шесть глубоких морщин: очевидно, их избороздила зависть»[223]. Крозе, как и Стендаль, был уроженцем Гренобля и глазами провинциала видел то, что для парижан, возможно, было естественным, и потому они не обращали на это внимания. Как инженер, он, возможно, видел и то, чего парижане пока не видели, а именно – что если такое душевное состояние станет всеобщим и вселенский эгоизм, диагностированный Бальзаком, возобладает над