Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

потомкам, как им двигаться, в каком ритме гулять. Рембо в «Озарениях» пишет о перестроенном Париже («Город»): «Я – эфемерный и не слишком ворчливый гражданин метрополии, что слывет современной, ибо от прежних вкусов не оставили и следа в меблировке и экстерьере домов, равно как и в плане города»[211]. Но гораздо раньше, еще до сноса, Мюссе писал о периоде, утратившем форму: «Мы не наложили отпечатка нашего времени ни на дома наши, ни на сады, ни на что бы то ни было <…> Наш вкус – эклектизм; мы берем все, что попадается нам под руку: это за красоту, то за удобство, одну вещь за ее древность, а другую именно за ее безобразие. Таким образом, мы живем только обломками старого, словно конец мира уже близок»[212].

Миру приходит конец, и начинается новый мир. Разрушение и реконструкция Парижа – первое крупное событие авангарда. Маринетти опубликовал «Манифест футуризма» в 1909 году. Но дух футуризма зародился не тогда. Два первых футуриста – двое одержимых будущим: Наполеон III и барон Осман.

В 1853 году, когда по приглашению Наполеона III барон Осман прибудет в Париж и начнется величайшее городское планирование в современной истории, станет как никогда очевидным, что «посевы» и «руины» нового города – это его лицевая и оборотная стороны. Через одно просвечивает другое. При виде прямых, как лучи, проспектов, огромных площадей и идеально прозрачной структуры в целом чувствуются неумолимость и решительность, с которыми Париж перестраивался именно в таком духе. За этой решимостью стояло безапелляционное решение, притом в пользу чего-то такого, что возможно было отстаивать лишь вопреки чему-то другому. Тот, кто остановится, например, позади Оперы Гарнье на углу бульвара Османа и улицы Лафайет и посмотрит на уходящие в бесконечность прямые проспекты, сможет почувствовать, что утопические идеи о фаланстере наконец-то воплотились в жизнь, даже если Фурье представлял себе это иначе. Единообразие доходных домов на вновь созданных бульварах, единообразие архитектуры, цвета, масштабов – воплощение современной, характерной для XIX века красоты. Но притом и смертельной скуки, сформировавшейся в этой современности, в XIX веке. 7 июня 1844 года Флобер написал в письме Луи де Корменену: «Знаешь, что такое скука? Не та обычная, заурядная скука, которая возникает от безделья или болезни, а современная, которая разъедает наше нутро и превращает разумное существо в ходячую тень, в мыслящий фантом?»[213] «В наше время цивилизация изгнала случайность и уже более не существует неожиданного. <…> Выродившийся и скучный век!»[214] – говорит один из персонажей «Красного и черного» Стендаля задолго до преображения Парижа. Что бы он сказал, если бы застал бульвары Османа, окончательно объявившие войну всему случайному и непредсказуемому? Кривые улицы, переулки, проулки больше не таят в себе ничего неожиданного, потому что они уничтожены. Больше нет ни грязных дорог, ни тротуаров, непроходимых от грязи, ни тесноты, вони и нищеты, ни эпидемий холеры. Все стало здоровее и воздушнее. Все целеустремлено, прямолинейно, обозримо и монотонно. И все это немного скучно.

Если Париж и можно назвать красивым – а это все-таки неоспоримо, – то красота эта не органична, а радикальна в изначальном смысле слова: пришлось нечто искоренить, чтобы на его место смогла прийти эта новая красота, созданная двумя десятилетиями напряженного труда. Она не вечна, но целиком принадлежит настоящему, как сказал бы Бодлер. Осман сделал вечным переходное, сиюминутное. Но все-таки, гуляя по широким тротуарам бульваров, можно наслаждаться совершенной, безупречной планировкой, потому что город был разрублен на части решительными ударами, разделившими то, что в Венеции или Амстердаме кажется нераздельным: прошлое и настоящее. Надар, запечатлевший на камеру даже «невидимые» районы Парижа: новую подземную канализационную систему, катакомбы, а также сделал первые аэрофотоснимки города, одержимо искал «суть», сердце, правду города, пока, наконец, не написал разочарованно, что Париж преобразился, перепутался: «все изменилось, все перевернулось с ног на голову – идеи, вещи, даже названия… это больше не Париж, не мой Париж, который я знал, где я родился… Я больше не знаю, как ориентироваться в том, что меня окружает… они уничтожили все, до последнего воспоминания… Что-то исчезло из нас»[215].

Именно это делает подсознание Парижа таким ярким и оживленным. Осман хотел, чтобы город, который он построил на месте старого, был вечным; но правильные улицы, геометрически упорядоченные площади, однообразные ряды домов и кварталы создали новый вид лабиринта: лабиринт души, из которого трудно найти выход. Чем больше пытаются убрать что-то из поля зрения, тем упорнее оно, обходным путем, возвращается. Не в физическом своем облике, не в виде здания, а как ощущение жизни, поведение, эмоциональная реакция, как жест, который кажется непонятным. Неудивительно, что концепция бескорыстного поступка, action gratuite, родилась именно здесь, в Париже, еще в 1899 году: временные отрезки напирают друг на друга, как льдины во время ледохода. Одна размалывает, крошит другую. Прошлое, прежний город таится в настоящем, но он замаскирован новым городом, построенным на его месте. Таким образом, он, как призрак, поселяется в умах и инстинктах жителей. Прошлое и настоящее сменяют друг друга, как картинки в калейдоскопе. Согласно опубликованной в 1904 году книге немецкого биолога Рихарда Земона («Память как принцип сохранения в смене событий органической жизни»; Die Mneme als erhaltendes Prinzip im Wechsel des organischen Geschehens), каждое событие оставляет след – энграмму – в человеке, и она сохраняется навсегда, даже для будущих поколений. Снос и реконструкция Парижа наполнили нервными и психологическими энграммами разрушения и уничтожения как тогдашних жителей города, так и будущие поколения.

Когда в 1860-х годах Марвиль начал фотографировать улицы, приговоренные к реконструкции или сносу, он в основном размещал свою камеру в конце этих улиц, так, чтобы были видны две улицы одновременно.

«Надо пробивать (percée) кварталы», – сказал барон Осман. И добавил: «Торт проще разрезать от центра, чем с края»[216]. Такие «куски торта» и видны на снимках Марвиля. Улицы еще не снесены, но гильотина камеры Марвиля уже расчленяет город. Гильотина барона Османа, замаскированная под чертежи, тоже не медлит: она вздымается над снимками Марвиля, чтобы новый удар уничтожил большинство сфотографированных улиц. В кабинете Османа в парижской ратуше висела огромная карта Парижа, составленная в 1853 году, на которую сам император вместе с Османом разными цветами наносил будущие улицы и проспекты[217]. Эти линии, ставшие многими смертными приговорами, пересекали существующие окрестности. Цель, по его словам, состояла в том, чтобы «разрезать центр Парижа в направлениях север – юг и восток – запад, напрямую соединив основные точки города»[218]. Император и Осман, которого император вызывал к себе ежедневно, вероятно, изучали эту карту так, как 80 лет спустя Гитлер и Шпеер – огромную модель будущего Берлина, который так и не будет построен. Без