Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

не рекламируется – вероятно, в 1866 году оно прекратило свое существование, как и другие здешние издательства. (Они исчезают начиная с 1850-х годов, хотя раньше ими была буквально забита вся площадь. В доме под номером 11 – в родном доме Шарля Гуно – располагалось издательство Поля Мелье, в том же доме – издательство Эдме Пикара, выпустившее в 1842 году карманный словарь французского языка, а в 1850-м – 44-томную энциклопедию; в доме под номером 22 – издательства Дидрона и Лекюре. В доме номер 30, где в 1827–1828 годах в детстве жил Бодлер с матерью, размещались издательства братьев Мансут и Урбена Канеля – последним в 1825 году был издан роман «Джен-Бледнолицая» (Wann-Chlore), написанный Бальзаком под псевдонимом Орас де Сент-Обен. В доме номер 55 находилось издательство Фюрна, выпустившее в 1842 году Всемирный атлас.) В 1866 году 1842-й уже мог казаться далеким прошлым: после выхода в свет публикации, адресованной королю, все-таки произошла революция, затем государственный переворот, и в то время была империя, которой предстояло существовать еще четыре года, чтобы смениться Третьей республикой в 1870 году. Даже винная торговля, несмотря на красивую вывеску, вскоре должна будет сократиться. Правую ее часть займет ресторан, торговлю углем слева закроют, а на ее место переедет та самая транспортная компания, передвижную рекламу которой мы наблюдаем на снимке Марвиля. По крайней мере, 10 июля 1898 года это уже видно.

Спустя три десятилетия после Марвиля Эжен Атже сделал несколько снимков площади, и по ним можно проследить изменения в рекламе и вывесках. В 1898 году брандмауэры пусты – указом от 1880 года реклама на брандмауэрах и стенах домов была запрещена. Власти как будто услышали высказывание Бодлера 10-летней давности: «Не понимаю, как рука может касаться газеты, не содрогаясь от отвращения»[208], – писал он в «Моем обнаженном сердце». В то же время дома слева уже необитаемы, оконные рамы частично отсутствуют: на месте этих зданий пройдет расширенная улица Дантон. Но сама площадь останется нетронутой.

В 1903 году все снова полно рекламой. На большом брандмауэре справа вместо кресел и кроватей уже рекламируется фортепиано, а слева, вместо бани, – швейные машинки и газовые радиаторы. На снимке Атже, сделанном пару лет спустя, все опять меняется: вместо швейных машинок и радиаторов – огромная надпись, рекламирующая газету Paris-Soir, на балконе вверху – растянутая перед его решетками реклама гостиницы Comfort Hotel, а на месте винной лавки – кафе и ресторан Gaston, занимающие также первый этаж здания. Позже на этом месте появятся еще два ресторана: Restaurant Pierre Silva и Restaurant des Beaux-Arts.

Полвека спустя здесь же откроется ресторан La Gentilhommière, который и сегодня работает под тем же названием; в 1965 году его посещал преемник Бодлера Джек Керуак. «Я провел целый день в Сен-Жермене в поисках идеального бара и нашел его. Это – La Gentilhommière (улица Сент-Андре-дез-Ар), найти его мне помог жандарм», – напишет он позже в «Сатори в Париже» (Satori in Paris). На одном из снимков Атже в центре площади появляется круглое сооружение из досок: здесь строится вход в метро. Брандмауэры существуют и сегодня, покрывает их не реклама, а граффити. При этом – в надежде на то, что площадь уже никогда не изменится, – в брандмауэрах открыта пара окон. Небольшую террасу наверху можно видеть и сегодня, место угольного склада и транспортной компании заняли торговцы сувенирами, а благодаря метро и ресторану площадь заполнена людьми летом и зимой, днем и ночью.

Эжен Атже. Площадь Сент-Андре-дез-Ар. 1903 г.

Площадь Сент-Андре-дез-Ар стала объектом многочисленных фотографий и гравюр. Но изображение, актуальное и по сей день, сделал Марвиль. Площадь Марвиля – то, что было приговорено к уничтожению, то, что хотели навсегда убрать из поля зрения парижан, изгнать из их памяти, – это подсознание площади, которую мы видим на фотографиях Атже, на более поздних открытках и даже на сегодняшней площади, кишащей людьми. Если бы Марвиль со своей камерой повернулся, он увидел бы улицу Отфей, начинавшуюся с другой стороны площади. Десятью годами ранее здесь уже начался снос, в том числе и родного дома Бодлера. Когда Марвиль тут фотографировал, Бодлер был еще жив. «Парижа старого уж нет»[209], – написал Бодлер незадолго до этого, но уже после сноса дома, где он родился. На менявшийся тогда Париж он смотрел так же, как и Марвиль: оба они видели его лицо и изнанку одновременно.

Посевы и руины

Структура города, расположение его улиц, их длина и ширина, ритм его зданий, их состояние, взаимосвязь его кварталов, его шумы, движение транспорта, освещение, характер общественных зданий, доля пустых пространств, размер жилых домов, сходство их стиля или, напротив, эклектика – все это – отпечаток мира его обитателей, по которому можно прочитать, как жили и мыслили те, кто давно умер, в соответствии с какими обычаями они проживали свои дни, как относились к своему окружению. И что они завещали последующим поколениям, которые и сами формируют это наследие. У города есть не только история – он сам отпечаток собственной истории. В городе, куда бы мы ни посмотрели, мы видим не только то, на что направлен наш взгляд, что нас окружает, но и то, что уже давно разрушено и заменено нынешними постройками. Куда бы мы ни посмотрели, мы видим историю. Видимое и невидимое. Есть города, где можно увидеть то, что в других местах невидимо, и тогда перехватывает дыхание. Как в Венеции или Амстердаме. Прошлое и настоящее в этих местах органично наслаиваются друг на друга. Они красивы не потому, что «красиво построены», а здания их «прекрасны», но потому, что у них органичная история. Для живущих здесь прошлое – это проживаемое настоящее, а настоящее – и ныне проживаемое прошлое.

Париж другой. В 1835 году, когда барон Осман еще работал в сельской местности и даже не мечтал, что однажды осуществит то, о чем после Французской революции размышляли многие, то есть радикальную реконструкцию Парижа, Альфред де Мюссе писал, что его собственный век – «отделяющий прошлое от будущего, не являющийся ни тем, ни другим, но похожий и на то и на другое вместе, век, когда не знаешь, ступая по земле, что у тебя под ногами – всходы или развалины». Мюссе чувствовал, что выпал из истории. Что остается жителям города в этом безвоздушном пространстве? «Им оставалось только настоящее, дух века, ангел сумерек – промежуток между ночью и днем»[210]. Настоящее, оторвавшееся от своего прошлого и не заботящееся о своем будущем – это большой опыт XIX века, затронувший каждого. Время как будто разрезали на куски, отсекли дни друг от друга гильотиной. Для этого потребовался и новый город. Город, который беспощаден к своему прошлому и не верит в будущее. Он решает все заранее и заботится о том, как жить неизвестным