Читать книгу - "Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время - Ласло Ф. Фёлдени"

Это также указывает на присутствие человека – хотя его и не видно. Внизу, посреди площади, за тачкой перед расположенным слева конным экипажем, перед входом в угольную лавку сидит женщина, а над ней, в окне, видны двое мужчин. Предположительно, они пьют вино в здешнем винном магазине; один из них сидит анфас, другой – вполоборота. Вероятно, именно в связи с таким зрелищем Бодлер написал, что вино способно наполнить чудесным светом (luxe miraculeux) даже угол кабака («Отрава»).

Возможно, при тщательном исследовании обнаружатся и иные человеческие фигуры. Но и так распознаются по крайней мере шесть. Все они похожи на призраков. Длительное время экспозиции, конечно, объясняет, почему те, кто двигается, выглядят размытыми, а те, кто сидит, видны лучше. С помощью тогдашней техники площадь можно было бы сфотографировать и быстрее, и даже прохожие были бы видны[202]. Шестью годами ранее, например, Адольф Браун сделал снимок моста Пон-Нёф, и тот уже запружен людьми и повозками. Париж там живой. «Бесновалася улица, полная гула»[203], – писал Бодлер в 1855 году в стихотворении «Прохожей».

Фотография Марвиля, напротив, безмолвна и неподвижна. Он работал с длительной экспозицией намеренно, чтобы отфильтровать все, хотя бы намекающее на живых людей. Как будто он искал в первую очередь вечность. В результате безлюдье пространства бросается в глаза прежде всего.

Шарль Марвиль. Площадь Сент-Андре-дез-Ар. Ок. 1866 г.

Люди тоже, кажется, стыдятся своего присутствия и стремятся как можно скорее исчезнуть, чувствуя, что нарушили неземную тишину. Позже Луи Арагон, прогуливаясь по пустынным ночным улицам Парижа, писал, что для Бога мир, по-видимому, всего лишь опытная площадка, где Он экспериментирует с «натюрмортами» – то есть с абсурдом, дешевкой, банальностью[204]. Натюрморт – мертвая природа. Марвиль запечатлел обреченную площадь, над которой уже занесена секира божественного рока, гильотина барона Османа. За два года до того, как был сделан снимок, 19 августа 1864 года, было решено, что отсюда начнется будущий бульвар Сент-Андре, и площадь должна стать его жертвой. Хотя этого не произошло (и в обозримом будущем не произойдет), то, что в момент снимка было настоящим (1866 год), уже выглядит как прошлое, а неведомое будущее проступает сквозь видимое глазу подобно водяному знаку. Но эфемерные, преходящие существа – не только эти шесть фигур, о которых известно, что они уже давно умерли, – существом эфемерным и преходящим предстает здесь человек как таковой, независимо от того, живет ли он в 1866 году, столетиями ранее, когда площадь уже носила то же самое название, или 150 лет спустя, когда площадь все еще выглядит так же, как на снимке Марвиля. Человек – явление промежуточное.

Адольф Браун. Пон-Нёф. 1860 г.

Это был великий секрет Марвиля: на его фотографиях Париж предстает как современный мегаполис и в то же время производит впечатление образования и вневременного, почти архаичного. Даже в осыпающейся штукатурке Марвиль замечал нетленное. Люди появляются лишь изредка, и кажется, будто они попали в неведомый мир. Они малы по сравнению со своим окружением. Хотя мы знаем, что видим здания и улицы XIX века, они кажутся застрявшими за пределами истории – все детали указывают на тогдашнюю современность, на мимолетное состояние, и тем не менее эти здания вполне способны быть родственниками или современниками египетских пирамид. Это те же улицы и набережные, что и на картинах Камиля Писсарро; но, в то время как у Писсарро они кишат людьми и город бурлит, от картин Марвиля веет мертвенностью и безмолвием (Бодлер, увидев это, пожалуй, пересмотрел бы свое суждение о неполноценности фотографии). Какое-то зловещее предчувствие. Пустынный город сам по себе подобен месту преступления. Из него исчезло все живое, даже кислород.

Плакат у входа в угольный магазин истрепался; надпись на нем стерлась и едва читается; объявление о том, что баней на улице Ларре можно пользоваться за 40 сантимов, появилось относительно недавно, но штукатурка под ним уже осыпается. Рекламные объявления различных размеров, которыми забиты брандмауэры, появились в разное время: одни совсем новые, другие уже пали жертвой погоды. Как и вывески на магазинах, одни еще актуальны, другие давно устарели. Реальность и нехватка реальности в этой рекламе сюрреалистически наслаиваются друг на друга. «Каждая стена, увешанная рекламой, – метафизический сюрприз»[205], – напишет полвека спустя, живя в Париже, художник Джорджо де Кирико. То же самое было снято Марвилем и Тальботом. Писатель и журналист Виктор Фурнель в книге «Что мы видим на улицах Парижа» (Ce qu’on voit dans les rues de Paris, 1858) описывает это так: «Сегодня Париж – не что иное, как огромная стена плакатов, заполненная бумажными квадратиками всех цветов и размеров от дымохода до тротуара… гигантский базар с рекламными объявлениями, которые подстерегают на каждом тротуаре, останавливают тебя, осаждают, охотятся за тобой, ловят за глаза и уши, залезают в карман, сидят с тобой в театральной ложе, следуют за тобой до самого дома… иногда они выскакивают из-под земли, как черт из табакерки, и даже в water closet они не оставляют тебя в покое»[206]. Реклама способна проникать в мозг человека. Она метафизически эффективна: направляет ход мыслей даже тогда, когда человек ее не видит и вообще не думает о ней.

На фотографии Марвиля в центре виден оптовый винный магазин, где, судя по надписи, обслуживаются и отдельные покупатели, на момент съемки он работает и процветает; но натянутый над ним холст уже истрепался и распадается; близлежащая торговля лесом на улице Жи-ле-Кер, 5, начинающейся от улицы Сент-Андре-дез-Ар, которая тут рекламируется, вероятно, прекратилась уже задолго до 1866 года. Осенью 1957 года, 90 лет спустя, в доме номер 9, в гостинице Hôtel de Vieux Paris, позже известной как The Beat Hotel, на протяжении 10 месяцев будут жить Грегори Корсо, Питер Орловски, а также Аллен Гинзберг, работавший там над стихотворением «Кадиш» (Caddis). В 1959 году здесь останавливался и Уильям С. Берроуз. Как и многие представители поколения битников, Гинзберг, гуляя по улицам Левого берега, вспоминал Аполлинера, Рембо и Бодлера, которые прогуливались по тем же местам. «В Париже невозможно убежать от прошлого, и все же самое чудесное здесь то, что прошлое и настоящее переплетаются так неуловимо, что это не кажется бременем»[207], – сказал он.

Та же участь ожидает все магазины. Надпись на экипаже, стоящем перед винной лавкой, гласит, что в доме номер 15 находится транспортная компания, которой принадлежит повозка. Кстати, этом же доме помещалось также книжное издательство; по крайней мере, в 1842 году здесь был издан 18-страничный роялистский памфлет: «1 мая 1842 г. Королю, 1842 г., Париж, книжный магазин, площадь Сент-Андре-дез-Ар, 15» (Le 1er Mai 1842. Au Roi, 1842, Paris, A la Librerie place St.-André-des-Arts, 15). Издательство, однако, на площади